Источник Всех Солнц - Source of All Suns


Эта Страница посвящена русским и зарубежным Революционерам 19-20-21 века



ANNOUNCEMENT: This page has been modified to be viewable on Mobile devices

Важное Сообщение - эта Страница теперь может быть просмотрена на мобильных телефонах !

Перечень Страниц этого сайта - List of Pages of this site:   List of Site Links (Sitemap)


Список статей, посвещённых разным революционерам и людям, связанным с ними
(чтобы попасть в каждую секцию просто нажмите на неё) :


БИОГРАФИЯ ВЛАДИМИРА УЛЬЯНОВА (ЛЕНИНА)

Убийца Ленина. Кем на самом деле была еврейка Фанни Каплан?

НАДЕЖДА КРУПСКАЯ: БИОГРАФИЯ

РУССКИЕ ДЕКАБРИСТЫ - журнал "Полярная Звезда"

РЕВОЛЮЦИОНЕР-ДЕКАБРИСТ - НИКОЛАЙ ПЛАТОНОВИЧ ОГАРЁВ

РЕВОЛЮЦИОНЕР-ДЕКАБРИСТ - КОНДРАТИЙ ФЁДОРОВИЧ РЫЛЕЕВ

РЕВОЛЮЦИОНЕР-ДЕКАБРИСТ - КНЯЗЬ АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ ОДОЕВСКИЙ

Поэт - Михаи́л Ю́рьевич Ле́рмонтов

Писатель - Александр Грибоедов и Нино Чавчавадзе

Убийца Пушкина - Дантес, Жорж Шарль, его биография


Писатель - Иван Тургенев и Полина Виардо

ЭРНЕСТО ЧЕ ГЕВАРА - ЛАТИНО-АМЕРИКАНСКИЙ РЕВОЛЮЦИОНЕР

Революционеры США

Революционеры Кубы

Статьи по Истории Планеты


БИОГРАФИЯ ВЛАДИМИРА УЛЬЯНОВА (ЛЕНИНА)


"По мнению Ричарда Пайпса, Ленин как личность :…этот непривлекательный человек излучал такую внутреннюю силу, что люди быстро забывали о первом впечатлении. Поразительный эффект, который производило соединение в нём силы воли, неумолимой дисциплины, энергии, аскетизма и непоколебимой веры в дело, можно описать только затасканным словом «каризма». По словам Потресова, этот «невзрачный и грубоватый» человек, лишённый обаяния, оказывал «гипнотическое воздействие»: «Плеханова — почитали, Мартова — любили, но только за Лениным беспрекословно шли, как за единственным бесспорным вождём. Ибо только Ленин представлял собою, в особенности в России, редкостное явление человека железной воли, неукротимой энергии, сливающего фанатическую веру в движение, в дело, с неменьшей верой в себя...
Ленин заявил, что перестал быть социал-демократом и превратился в коммуниста"!





Влади́мир Ильи́ч Улья́нов (основной псевдоним Ле́нин). 
https://ru.wikipedia.org/wiki/
10 (22) апреля 1870, Симбирск — 21 января 1924, усадьба Горки, Московская губерния) — российский революционер, крупный теоретик марксизма, советский политический и государственный деятель, создатель Российской социал-демократической рабочей партии (большевиков), главный организатор и руководитель Октябрьской революции 1917 года в России, первый председатель Совета Народных Комиссаров (правительства) РСФСР, создатель первого в мировой истории социалистического государства. Марксист, публицист, основоположник марксизма-ленинизма, идеолог и создатель Третьего (Коммунистического) интернационала, основатель СССР, первый председатель СНК СССР. Сфера основных политико-публицистических работ — материалистическая философия, теория марксизма, критика капитализма и империализма, теория и практика осуществления социалистической революции, построения социализма и коммунизма, политэкономия социализма. Мнения и оценки исторической роли Владимира Ульянова (Ленина) отличаются крайней полярностью. Вне зависимости от положительной или отрицательной оценки деятельности Ленина, даже многие некоммунистические исследователи считают его наиболее значительным революционным государственным деятелем в мировой истории. По общему тиражу печатных изданий произведения Ленина стоят на третьем месте в мире после Библии и произведений Мао Цзедуна.

Детство, образование и воспитание



Владимир Ильич Ульянов родился в 1870 году в Симбирске (ныне Ульяновск), в семье инспектора народных училищ Симбирской губернии Ильи Николаевича Ульянова (1831—1886), — сына бывшего крепостного крестьянина села Андросово Сергачского уезда Нижегородской губернии Николая Ульянова, женатого на Анне Смирновой — дочери астраханского мещанина. Мать — Мария Александровна Ульянова (урождённая Бланк, 1835—1916), шведско-немецкого происхождения по матери, отец происходил из семьи немецких колонистов, приглашённых в Россию Екатериной II. Известная исследовательница семьи Ленина М. Шагинян утверждала, что Александр Бланк был украинцем. И. Н. Ульянов дослужился до чина действительного статского советника, который в Табели о рангах соответствовал военному чину генерал-майора и давал право на потомственное дворянство. В 1879—1887 годах Владимир Ульянов учился в Симбирской гимназии, которой руководил Ф. М. Керенский, отец А. Ф. Керенского, будущего главы Временного правительства (1917). В 1887 году окончил гимназию с золотой медалью и поступил на юридический факультет Казанского университета. Ф. М. Керенский был очень разочарован выбором Володи Ульянова, так как советовал ему поступать на историко-словесный факультет университета ввиду больших успехов младшего Ульянова в латыни и словесности. Вплоть до 1887 года ничего не известно о какой-либо революционной деятельности Владимира Ульянова. Он был крещен по православному обряду и до 16 лет принадлежал к симбирскому религиозному Обществу преподобного Сергия Радонежского, отойдя от религии, вероятно, в 1886 году. Оценки по закону Божьему в гимназии у него были отличными, как и почти по всем остальным предметам. В его аттестате зрелости лишь одна четверка — по логике. В 1885 году в списке учеников гимназии указано, что Владимир — «ученик весьма даровитый, усердный и аккуратный. Успевает во всех предметах очень хорошо. Ведёт себя примерно» (Выписка из «Кондуитного и квартирного списка учеников VIII класса Симбирской гимназии». Первая награда по решению педагогического совета была вручена ему уже в 1880 году, после окончания первого класса — книга с золотым тиснением на переплёте: «За благонравие и успехи» и похвальный лист. Историк В. Т. Логинов в своей работе, посвящённой детству и юности Ленина, приводит большой фрагмент из воспоминаний одноклассника В. Ульянова А. Наумова, будущего министра царского правительства. Эти же воспоминания цитирует историк В. П. Булдаков, по мнению которого свидетельства Наумова ценны и непредвзяты; историк считает весьма характерным такое описание В. Ульянова:

Способности он имел совершенно исключительные, обладал огромной памятью, отличался ненасытной научной любознательностью и необычайной работоспособностью… Воистину, это была ходячая энциклопедия… Он пользовался среди всех его товарищей большим уважением и деловым авторитетом, но… нельзя сказать, чтобы его любили, скорее — ценили…В классе ощущалось его умственное и трудовое превосходство…хотя…сам Ульянов никогда его не выказывал и не подчеркивал.



По мнению Ричарда Пайпса:
В Ленине-юноше удивляет как раз то, что, в отличие от большинства своих современников, он не выказывал никакого интереса к общественной жизни. В воспоминаниях, вышедших из-под пера одной из его сестёр до того, как железная лапа цензуры легла на все, что писалось о Ленине, он предстает мальчиком чрезвычайно старательным, аккуратным и педантичным, — в современной психологии это называется компульсивным типом. Он был идеальным гимназистом, получал отличные оценки практически по всем предметам, включая поведение, и это год за годом приносило ему золотые медали. Его имя было в начале списка окончивших курс гимназии. Ничто в скудных сведениях, которыми мы располагаем, не говорит о бунте — ни против семьи, ни против режима. Фёдор Керенский, отец будущего политического соперника Ленина, бывший директором гимназии в Симбирске, которую посещал Ленин, рекомендовал его для поступления в Казанский университет как «замкнутого» и «необщительного» молодого человека. «Ни в гимназии, ни вне её, — писал Керенский, — не было замечено за Ульяновым ни одного случая, когда бы он словом или делом вызвал в начальствующих и преподавателях гимназии непохвальное о себе мнение». Ко времени окончания гимназии в 1887 году у Ленина не было «определённых» политических убеждений. Ничто в начале его биографии не изобличало в нём будущего революционера; напротив — многое свидетельствовало о том, что Ленин пойдёт по стопам отца и сделает заметную служебную карьеру. В том же 1887 году, 8 мая, его старшего брата — Александра — казнили как участника народовольческого заговора с целью покушения на жизнь императора Александра III. Произошедшее стало глубокой трагедией для семьи Ульяновых, не подозревавшей о революционной деятельности Александра. В университете Владимир был вовлечён в нелегальный студенческий кружок «Народной воли» во главе с Лазарем Богоразом. Через три месяца после поступления он был исключён за участие в студенческих беспорядках, вызванных новым уставом университета, введением полицейского надзора за студентами и кампанией по борьбе с «неблагонадёжными» студентами. По словам инспектора студентов, пострадавшего от студенческих волнений, Ульянов находился в первых рядах бушевавших студентов. На следующую ночь Владимир в числе сорока других студентов был арестован и отправлен в полицейский участок. Всех арестованных, в порядке характерных для периода царствования Александра III методов борьбы с «непокорством», исключили из университета и выслали на «место родины». Позже ещё одна группа студентов покинула Казанский университет в знак протеста против репрессий. В числе добровольно ушедших из университета был двоюродный брат Ульянова, Владимир Ардашев. После ходатайств Любови Александровны Ардашевой (урождённой Бланк), тёти Владимира Ильича, Ульянов был выслан в деревню Кокушкино Лаишевского уезда Казанской губернии, где он жил в доме Ардашевых до зимы 1888—1889 годов. Так как во время полицейского следствия были выявлены связи молодого Ульянова с нелегальным кружком Богораза, а также по причине казни его брата, он попал в список «неблагонадёжных» лиц, подлежащих полицейскому надзору. По этой же причине ему было запрещено восстановиться в университете, а соответствующие прошения его матери раз за разом отклонялись. По описанию Ричарда Пайпса, в течение описываемого периода Ленин много читал. Он штудировал «прогрессивные» журналы и книги 1860—1870-х годов, особенно труды Н. Г. Чернышевского, которые, по его собственным словам, оказали на него решающее влияние. Это было трудное время для всех Ульяновых: симбирское общество бойкотировало их, поскольку связи с семьёй казненного террориста могли привлечь нежелательное внимание полиции…Осенью 1888 года Ульянову было разрешено вернуться в Казань. Здесь он впоследствии вступил в один из марксистских кружков, организованных Н. Е. Федосеевым, где изучались и обсуждались сочинения К. Маркса, Ф. Энгельса и Г. В. Плеханова. В 1924 году Н. К. Крупская писала в «Правде»: «Плеханова Владимир Ильич любил страстно. Плеханов сыграл крупную роль в развитии Владимира Ильича, помог ему найти правильный революционный подход, и потому Плеханов был долгое время окружён для него ореолом: всякое самое незначительное расхождение с Плехановым он переживал крайне болезненно». В мае 1889 М. А. Ульянова приобрела имение Алакаевка в 83,5 десятин (91,2 гектара) в Самарской губернии, и семья переехала туда на жительство. Уступив настойчивым просьбам матери, Владимир попробовал заниматься управлением имением, но успеха не имел. Окрестные крестьяне, пользуясь неопытностью новых хозяев, похитили у них лошадь и две коровы. В результате Ульянова продала вначале землю, а впоследствии и дом.

Начало революционной деятельности




Осенью 1889 года семья Ульяновых переезжает в Самару, где Ленин также поддерживает связь с местными революционерами. По мнению Ричарда Пайпса, в период 1887—1891 годов молодой Ульянов стал, вслед за своим казнённым братом, сторонником «Народной воли». В Казани и Самаре он последовательно отыскивал народовольцев, от которых узнавал сведения о практической организации движения, на тот момент выглядевшего как законспирированная дисциплинированная организация «профессиональных революционеров». В 1890 году власти смягчились и разрешили ему готовиться экстерном к экзаменам на юриста. В ноябре 1891 года Владимир Ульянов сдал экстерном экзамены за курс юридического факультета Императорского Санкт-Петербургского университета. После этого он изучил большое количество экономической литературы, особенно земских статистических отчётов по сельскому хозяйству. В период 1892—1893 годов взгляды Ленина под сильным влиянием работ Плеханова медленно эволюционировали от народовольческих к социал-демократическим. При этом он уже в 1893 году разработал новую на тот момент доктрину, объявившую современную ему Россию, в которой четыре пятых населения составляло крестьянство, «капиталистической» страной. Кредо ленинизма было окончательно сформулировано в 1894 году:
«русский рабочий, поднявшись во главе всех демократических элементов, свалит абсолютизм и поведёт русский пролетариат (рядом с пролетариатом всех стран) прямой дорогой открытой политической борьбы к победоносной коммунистической революции».
Как пишет исследователь М. С. Восленский в работе «Номенклатура»: "Главной практической целью жизни Ленина стало отныне добиться революции в России, независимо от того, созрели или нет там материальные условия для новых производственных отношений."
Молодого человека не смущало то, что было камнем преткновения для других русских марксистов того времени. Пусть Россия отстала, считал он, пусть её пролетариат слаб, пусть российский капитализм ещё далеко не развернул всех своих производительных сил — не в этом дело.

Главное — совершить революцию!



…опыт «Земли и воли» показал, что надежда на крестьянство как на главную революционную силу себя не оправдала. Горстка революционной интеллигенции была слишком малочисленна, чтобы без опоры на какой-то крупный класс перевернуть махину царского государства: безрезультатность террора народников продемонстрировала это со всей ясностью. Таким крупным классом в России в тех условиях мог быть только пролетариат, численно быстро возраставший на рубеже XIX и XX веков. В силу его концентрации на производстве и выработанной условиями труда дисциплинированности рабочий класс являлся тем социальным слоем, который можно было лучше всего использовать как ударную силу для свержения существующего строя. В 1892—1893 годах Владимир Ульянов работал помощником у самарского присяжного поверенного (адвоката) А. Н. Хардина, ведя в большинстве уголовные дела, проводил «казённые защиты». Он с большим юмором принялся рассказывать нам о своей недолгой юридической практике в Самаре, о том, что из всех дел, которые ему приходилось вести по назначению (а он только по назначению их и вел), он не выиграл ни одного и только один его клиент получил более мягкий приговор, чем тот, на котором настаивал прокурор.— Мария Ильинична Ульянова, мемуары. В 1893 году Ленин приехал в Санкт-Петербург, где устроился по рекомендации Хардина помощником к присяжному поверенному (адвокату) М. Ф. Волькенштейну. В Петербурге им были написаны работы по проблемам марксистской политэкономии, истории русского освободительного движения, истории капиталистической эволюции русской пореформенной деревни и промышленности. Часть из них была издана легально. В это время он также разрабатывал программу социал-демократической партии. Деятельность В. И. Ленина как публициста и исследователя развития капитализма в России на основе обширных статистических материалов делает его известным среди социал-демократов и оппозиционно настроенных либеральных деятелей, а также во многих других кругах российского общества. По мнению Ричарда Пайпса, Ленин как личность окончательно сложился в возрасте 23 лет, к моменту переезда в Петербург в 1893 году:…этот непривлекательный человек излучал такую внутреннюю силу, что люди быстро забывали о первом впечатлении. Поразительный эффект, который производило соединение в нём силы воли, неумолимой дисциплины, энергии, аскетизма и непоколебимой веры в дело, можно описать только затасканным словом «каризма». По словам Потресова, этот «невзрачный и грубоватый» человек, лишённый обаяния, оказывал «гипнотическое воздействие»: «Плеханова — почитали, Мартова — любили, но только за Лениным беспрекословно шли, как за единственным бесспорным вождём. Ибо только Ленин представлял собою, в особенности в России, редкостное явление человека железной воли, неукротимой энергии, сливающего фанатическую веру в движение, в дело, с неменьшей верой в себя».

Вл. Ульянов… резко и определённо выступил против кормления голодающих. Его позиция, насколько я её сейчас вспоминаю, — а запомнил я её хорошо, ибо мне приходилось не мало с ним о ней спорить, — сводилась к следующему: голод есть прямой результат определённого социального строя; пока этот строй существует, такие голодовки неизбежны; уничтожить их можно, лишь уничтожив этот строй. Будучи в этом смысле неизбежным, голод в настоящее время играет и роль прогрессивного фактора. Разрушая крестьянское хозяйство, выбрасывая мужика из деревни в город, голод создаёт пролетариат и содействует индустриализации края… Он заставит мужика задуматься над основами капиталистического строя, разобьет веру в царя и царизм и, следовательно, в свое время облегчит победу революции. По описанию Максима Горького: «для него рабочий класс — что для кузнеца руда». Однако Водовозова опровергает А. А. Беляков:

Владимир Ильич не меньше других революционеров страдал, мучился, ужасался, наблюдая кошмарные картины гибели людей и слушая рассказы очевидцев о том, что совершается в далеких, заброшенных деревнях, куда не доходила помощь и где вымирали почти все жители. Везде и всюду Владимир Ильич утверждал только одно, что в помощи голодающим не только революционеры, но и радикалы не должны выступать вместе с полицией, губернаторами, вместе с правительством — единственным виновником голода и «всероссийского разорения», а против кормления голодающих никогда не высказывался, да и не мог высказаться. Сам Ленин высказывался по этому вопросу вполне однозначно, не подвергая сомнению необходимость «самой широкой помощи голодающим». В мае 1895 года Ульянов выехал за границу, где встретился в Швейцарии с Плехановым, в Германии — с В. Либкнехтом, во Франции — с П. Лафаргом и другими деятелями международного рабочего движения, а по возвращении в Петербург в 1895 году вместе с Ю. О. Мартовым и другими молодыми революционерами объединил разрозненные марксистские кружки в «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». Под влиянием Плеханова Ленин частично отступил от своей доктрины, провозглашающей царскую Россию «капиталистической» страной, объявив её страной «полуфеодальной». Ближайшей целью для него становится свержение самодержавия, теперь в союзе с «либеральной буржуазией». «Союз борьбы» вёл активную пропагандистскую деятельность среди рабочих, им было выпущено более 70 листовок. В декабре 1895 года, как и многие другие члены «Союза», Ульянов был арестован, более года содержался в тюрьме и в 1897 году выслан на 3 года в село Шушенское Минусинского округа Енисейской губернии. С тем, чтобы «гражданская» жена Ленина, Н. К. Крупская, могла последовать за ним в ссылку, ему пришлось в июле 1898 года зарегистрировать свой брак с ней. Так как в России того времени признавались только церковные браки, Ленину, на тот момент уже бывшему атеистом, пришлось обвенчаться в церкви, официально обозначив себя как православного. Изначально ни Владимир Ильич, ни Надежда Константиновна не собирались оформлять свой брак церковным путём, но через самое короткое время пришёл приказ полицмейстера: или венчаться, или Надежда Константиновна должна покинуть Шушенское и следовать в Уфу, по месту ссылки. «Пришлось проделать всю эту комедию», — говорила позже Крупская. Ульянов в письме к матери от 10 мая 1898 года так обрисовывает сложившееся положение: «Н. К., как ты знаешь, поставили трагикомическое условие: если не вступит немедленно в брак, то назад в Уфу. Я вовсе не расположен допускать сие, и потому мы уже начали „хлопоты“ (главным образом прошения о выдаче документов, без которых нельзя венчать), чтобы успеть обвенчаться до поста (до петровок): позволительно все же надеяться, что строгое начальство найдет это достаточно „немедленным“ вступлением в брак». Наконец, в начале июля документы были получены, и можно было идти в церковь. Но случилось так, что не оказалось ни поручителей, ни шаферов, ни обручальных колец, без которых свадебная церемония немыслима. Исправник категорически запретил приезд на бракосочетание ссыльным Кржижановским и Старковым. Конечно, можно было бы опять начать хлопоты, но Владимир Ильич решил не ждать. Поручителями и шаферами он пригласил знакомых шушенских крестьян: писаря Степана Николаевича Журавлёва, лавочника Иоанникия Ивановича Завёрткина, Симона Афанасьевича Ермолаева и др. А один из ссыльных, Оскар Александрович Энгберг, изготовил жениху и невесте обручальные кольца из медного пятака. 10 июля 1898 года в местной церкви священник Иоанн Орестов совершил таинство венчания. Запись в церковной метрической книге села Шушенского свидетельствует, что административно-ссыльные православные В. И. Ульянов и Н. К. Крупская венчались первым браком. В ссылке он написал по собранному материалу книгу «Развитие капитализма в России», направленную против «легального марксизма» и народнических теорий. Во время ссылки было написано свыше 30 работ, налажена связь с социал-демократами Петербурга, Москвы, Нижнего Новгорода, Воронежа и других городов. К концу 1890-х годов под псевдонимом «К. Тулин» В. И. Ульянов приобрёл известность в марксистских кругах. В ссылке Ульянов консультировал по юридическим вопросам местных крестьян, составлял за них юридические документы.

Первая эмиграция (1900—1905)

В 1898 году в Минске в отсутствие лидеров Петербургского Союза борьбы состоялся I съезд РСДРП в количестве 9 человек, который учредил Российскую социал-демократическую рабочую партию, приняв Манифест. Все члены избранного съездом ЦК и большинство делегатов были тут же арестованы, многие представленные на съезде организации были разгромлены полицией. Находившиеся в сибирской ссылке руководители «Союза борьбы» решили объединить разбросанные по стране многочисленные социал-демократические организации и марксистские кружки с помощью газеты. После окончания ссылки в феврале 1900 года Ленин, Мартов и А. Н. Потресов объезжают российские города, устанавливая связи с местными организациями. 26 февраля 1900 года Ульянов прибывает в Псков, где ему разрешено проживать после ссылки. В апреле 1900 года в Пскове состоялось организационное совещание по созданию общероссийской рабочей газеты «Искра», в котором приняли участие В. И. Ульянов-Ленин, С. И. Радченко, П. Б. Струве, М. И. Туган-Барановский, Л. Мартов, А. Н. Потресов, А. М. Стопани. В апреле 1900 года Ленин нелегально из Пскова совершает однодневную поездку в Ригу. На переговорах с латышскими социал-демократами рассматривались вопросы по транспортировке газеты «Искра» из-за границы в Россию через порты Латвии. В начале мая 1900 года Владимир Ульянов получил в Пскове заграничный паспорт. 19 мая он выезжает в Петербург, а 21 мая там его задерживает полиция. Был также тщательно досмотрен и багаж, отправленный Ульяновым из Пскова в Подольск. После досмотра багажа начальник Московского охранного отделения С. В. Зубатов направляет телеграмму в Петербург начальнику особого отделения департамента полиции Л. А. Ратаеву: «Груз оказался библиотекой и тенденциозными рукописями, вскрыт в порядке Устава Российских железных дорог, как отправленный незапломбированным. По рассмотрении жандармской полицией и экспертизы отделения будет отправлен по назначению. Зубатов». Операция по аресту социал-демократа окончилась провалом. Как опытный конспиратор, В. И. Ленин не дал псковской полиции поводов против себя. В донесениях филёров и в сведениях Псковского жандармского управления о В. И. Ульянове отмечается, что «за время проживания в Пскове до выезда за границу ни в чём предосудительном не замечен». Хорошим прикрытием служила Ленину и работа в статистическом бюро Псковского губернского земства, его участие в составлении программы оценочно-статистического обследования губернии. Кроме незаконного посещения столицы предъявить Ульянову было нечего. Через десять дней он был отпущен. В июне 1900 года Владимир Ульянов вместе со своей матерью М. А. Ульяновой и старшей сестрой Анной Ульяновой приезжает в Уфу, где находилась в ссылке его жена Н. К. Крупская. 29 июля 1900 года Ленин выезжает в Швейцарию, где проводит с Плехановым переговоры об издании газеты и теоретического журнала. В редколлегию газеты «Искра» (позже появился и журнал — «Заря»), вошли три представителя эмигрантской группы «Освобождение труда» — Плеханов, П. Б. Аксельрод и В. И. Засулич и три представителя «Союза борьбы» — Ленин, Мартов и Потресов. В среднем тираж газеты составлял 8 000 экземпляров, а некоторых номеров — до 10 000 экземпляров. Распространению газеты способствовало создание сети подпольных организаций на территории Российской империи. Редакция «Искры» обосновалась в Мюнхене, но Плеханов остался в Женеве. Аксельрод по-прежнему жил в Цюрихе. Мартов ещё не прибыл из России. Не приехала и Засулич. Прожив в Мюнхене короткое время, надолго покинул его и Потресов. Основную работу в Мюнхене по организации выпуска «Искры» проводит Ульянов. Первый номер «Искры» поступает из типографии 24 декабря 1900 года. 1 апреля 1901 года, отбыв уфимскую ссылку, в Мюнхен прибывает Н. К. Крупская и приступает к работе в редакции «Искры». В декабре 1901 года в журнале «Заря» публикуется статья под заглавием «Гг. „критики“ в аграрном вопросе. Очерк первый» — первая работа, которую Владимир Ульянов подписал псевдонимом «Н. Ленин».
В период 1900—1902 годов Ленин под влиянием наступившего в то время общего кризиса революционного движения пришёл к выводу о том, что предоставленный сам себе революционный пролетариат вскоре откажется от борьбы с самодержавием, ограничившись лишь одними экономическими требованиями. В 1902 году в работе «Что делать? Наболевшие вопросы нашего движения» Ленин выступил с собственной концепцией партии, которую он видел централизованной боевой организацией («партия нового типа»). В этой статье он пишет: «Дайте нам организацию революционеров, и мы перевернём Россию!». В данной работе Ленин впервые сформулировал свои доктрины «демократического централизма» (строгой иерархической организации партии революционеров) и «привнесения сознания». Согласно новой на тот момент доктрине «привнесения сознания», предполагалось, что промышленный пролетариат сам по себе не революционен и склонен лишь к экономическим требованиям («тред-юнионизм»), необходимая «сознательность» должна была быть «привнесена» извне партией профессиональных революционеров, которая в таком случае стала бы «авангардом».

Заграничная агентура царской разведки напала на след газеты «Искра» в Мюнхене. Поэтому в апреле 1902 года редакция газеты переехала из Мюнхена в Лондон. Вместе с Лениным и Крупской в Лондон переезжают Мартов и Засулич. С апреля 1902 по апрель 1903 года В. И. Ленин вместе с Н. К. Крупской жил в Лондоне, под фамилией Рихтер, сначала в меблированных комнатах, а затем в снятых двух небольших комнатках в доме неподалёку от Британского музея, в библиотеке которого Владимир Ильич часто работал. В конце апреля 1903 года Ленин с женой переезжают из Лондона в Женеву в связи с переводом туда издания газеты «Искра». В Женеве они проживали до 1905 года.

Участие в работе II съезда РСДРП (1903 год)

С 17 июля по 10 августа 1903 года в Лондоне проходил II съезд РСДРП. Ленин принимал активное участие в подготовке съезда не только своими статьями в «Искре» и «Заре»; ещё с лета 1901 года вместе с Плехановым он работал над проектом программы партии, подготовил проект устава. Программа состояла из двух частей — программы-минимума и программы-максимума; первая предполагала свержение царизма и установление демократической республики, уничтожение остатков крепостничества в деревне, в частности возвращение крестьянам земель, отрезанных у них помещиками при отмене крепостного права (так называемых «отрезков»), введение восьмичасового рабочего дня, признание права наций на самоопределение и установление равноправия наций; программа-максимум определяла конечную цель партии — построение социалистического общества и условия достижения этой цели — социалистическую революцию и диктатуру пролетариата. На самом съезде Ленин был избран в бюро, работал в программной, организационной и мандатной комиссиях, председательствовал на ряде заседаний и выступал почти по всем вопросам повестки дня. К участию в съезде были приглашены как организации, солидарные с «Искрой» (и называвшиеся «искровскими»), так и не разделявшие её позицию. В ходе обсуждения программы возникла полемика между сторонниками «Искры» с одной стороны и «экономистами» (для которых оказалось неприемлемым положение о диктатуре пролетариата) и Бундом (по национальному вопросу внутри партии) — с другой; в результате 2 «экономиста», а позже и 5 бундовцев покинули съезд.

Но обсуждение устава партии, 1-го пункта, определявшего понятие члена партии, обнаружило разногласия и среди самих искровцев, разделившихся на «твёрдых» (сторонников Ленина) и «мягких» (сторонников Мартова). После съезда Ленин писал:  моем проекте это определение было таково: «Членом Российской социал-демократической рабочей партии считается всякий, признающий её программу и поддерживающий партию как материальными средствами, так и личным участием в одной из партийных организаций». Мартов же вместо подчёркнутых слов предлагал сказать: работой под контролем и руководством одной из партийных организаций… Мы доказывали, что необходимо сузить понятие члена партии для отделения работающих от болтающих, для устранения организационного хаоса, для устранения такого безобразия и такой нелепости, чтобы могли быть организации, состоящие из членов партии, но не являющиеся партийными организациями, и т. д. Мартов стоял за расширение партии и говорил о широком классовом движении, требующем широкой — расплывчатой организации и т. д… «Под контролем и руководством», — говорил я, — означают на деле не больше и не меньше, как: без всякого контроля и без всякого руководства. Противники Ленина усматривали в его формулировке попытку создать не партию рабочего класса, а секту заговорщиков. Предложенная Мартовым формулировка 1-го пункта устава была поддержана 28 голосами против 22 при 1 воздержавшемся. При выборах в Центральный Комитет РСДРП, после ухода бундовцев и экономистов, группа Ленина получила большинство. Это случайное обстоятельство, как показали дальнейшие события, навсегда разделило партию на «большевиков» и «меньшевиков».

Раскол РСДРП (и как всегда, жиды рвутся к власти! ЛМ)

Но раскололи искровцев не споры об уставе, а выборы редакции «Искры». С самого начала в редколлегии спорные вопросы не решались, поскольку раскалывали редколлегию на две равные части. Ещё задолго до съезда Ленин пытался решить проблему, предложив ввести в редколлегию Л. Д. Троцкого в качестве седьмого члена; но предложение, поддержанное даже Аксельродом и Засулич, было решительно отвергнуто Плехановым. Съезду — в тот момент, когда сторонники Ленина уже составляли большинство, — была предложена редколлегия в составе Плеханова, Мартова и Ленина. «Политическим руководителем „Искры“, — свидетельствует Троцкий, — был Ленин. Главной публицистической силой газеты был Мартов». После съезда обнаружилось, что съездовское меньшинство имеет за собой поддержку большинства членов партии. Съездовское большинство осталось без печатного органа, что мешало ему не только пропагандировать свои взгляды, но и отвечать на резкую критику оппонентов, — и только в декабре 1904 года была создана газета «Вперёд», ненадолго ставшая печатным органом ленинцев. Положение, сложившееся в партии, побуждало Ленина в письмах в Центральный Комитет (в ноябре 1903 года) и Совет партии (в январе 1904 года) настаивать на созыве партийного съезда. Не найдя поддержки со стороны оппозиции, фракция большевиков в конце концов взяла инициативу на себя. До 1905 года Ленин не использовал термины «большевики» и «меньшевики». Например, цитируя П. Струве из «Освобождения», № 57 в ноябре 1904 года, приводит его «большевисты» и «меньшевисты» и от себя «меньшинство». Термин «большевики» был использован в декабре 1904 года в «Письме к товарищам (К выходу органа партийного большинства)», а «меньшевики» — в первом выпуске газеты «Вперёд» 22 декабря 1904 года. На открывшийся в Лондоне 12 апреля 1905 года III съезд РСДРП были приглашены все организации, но меньшевики от участия в нём отказались, объявили съезд незаконным и созвали в Женеве собственную конференцию, — раскол партии таким образом был оформлен.

Первая русская революция (1905—1907)

Уже в конце 1904 года, на фоне нарастающего стачечного движения, между фракциями «большинства» и «меньшинства», помимо организационных, обнаружились разногласия по политическим вопросам. Революция 1905—1907 годов застала Ленина за границей, в Швейцарии. На III съезде РСДРП, проходившем в Лондоне в апреле 1905 года, Ленин подчёркивал, что главная задача происходящей революции — покончить с самодержавием и остатками крепостничества в России. При первой же возможности, в начале ноября 1905 года, Ленин нелегально, под чужой фамилией, прибыл в Санкт-Петербург и возглавил работу избранного съездом Центрального и Петербургского комитетов большевиков; большое внимание уделял руководству газетой «Новая жизнь». Под руководством Ленина партия готовила вооружённое восстание. В это же время Ленин пишет книгу «Две тактики социал-демократии в демократической революции», в которой указывает на необходимость слияния могучих сил пролетариата и вооружённого восстания. В борьбе за привлечение на свою сторону крестьянства (которая активно велась с эсерами) Ленин пишет брошюру «К деревенской бедноте». В декабре 1905 года в Таммерфорсе проходила I конференция РСДРП, где впервые встретились В. И. Ленин и И. В. Сталин. Весной 1906 года Ленин переехал в Финляндию. Жил он вместе с Крупской и её матерью в Куоккале (Репино - Санкт-Петербург) на вилле «Вааса» Эмиля Эдварда Энгестрёма, временами заезжая в Гельсингфорс. В конце апреля 1906 года перед поездкой на партийный съезд в Стокгольм он под фамилией Вебер останавливался в Гельсингфорсе на две недели в съёмной квартире на первом этаже дома по адресу: Вуоримиехенкату, 35. Два месяца спустя он провёл несколько недель в Сейвясте (п. Озерки, к западу от Куоккалы) у Книповичей. В декабре (не позднее 14 числа) 1907 года Ленин пароходом прибывает в Стокгольм. По мнению Ленина, несмотря на поражение декабрьского вооружённого восстания, большевики использовали все революционные возможности, они первыми вступили на путь восстания и последними покинули его, когда этот путь стал невозможен. Ещё в 1901 году Ленин писал: «Принципиально мы никогда не отказывались и не можем отказаться от террора. Это — одно из военных действий, которое может быть вполне пригодно и даже необходимо в известный момент сражения, при известном состоянии войска и при известных условиях».

В годы революции 1905—1907 годов в России наблюдался пик революционного терроризма, страну захлестнула волна насилия: политических и уголовных убийств, грабежей, экспроприаций и вымогательств (Драконовое пагубное влияние! ЛМ). Ленин призывал к «наиболее радикальным средствам и мерам как к наиболее целесообразным», для чего лидер большевиков предлагал создавать «отряды революционной армии… всяких размеров, начиная с двух-трёх человек, которые должны вооружаться сами, кто чем может (ружьё, револьвер, бомба, нож, кастет, палка, тряпка с керосином для поджога…)», и делает вывод, что эти отряды большевиков по сути ничем не отличались от террористических «боевых бригад» воинственных эсеров. Ленин, в изменившихся условиях, уже был готов идти даже дальше эсеров и шёл даже на явное противоречие с научным учением Маркса ради способствования террористической деятельности своих сторонников, утверждая, что боевые отряды должны использовать любую возможность для активной работы, не откладывая своих действий до начала всеобщего восстания. Позже, не удовлетворённый недостаточным по его мнению уровнем террористической активности его партии, Ленин жаловался санкт-петербургскому комитету:

Я с ужасом, ей-богу с ужасом вижу, что [революционеры] о бомбах говорят больше полгода и ни одной не сделали. Стремясь к немедленным террористическим действиям, Ленину даже приходилось защищать методы террора перед лицом своих же товарищей-социал-демократов: Когда я вижу социал-демократов, горделиво и самодовольно заявляющих: «Мы не анархисты, не воры, не грабители, мы выше этого, мы отвергаем партизанскую войну», — тогда я спрашиваю себя: понимают ли эти люди, что они говорят? Как свидетельствует одна из ближайших коллег Ленина, Елена Стасова, лидер большевиков, сформулировав свою новую тактику, стал настаивать на немедленном приведении её в жизнь и превратился в «ярого сторонника террора». Наибольшую озабоченность террором в этот период проявляли большевики, чей лидер Ленин 25 октября 1906 года писал, что большевики вовсе не возражают против политических убийств, только индивидуальный террор должен сочетаться с массовыми движениями. Кроме лиц, специализирующихся на политических убийствах во имя революции, в каждой из социал-демократических организаций существовали люди, занимавшиеся вооружённой конфискацией частной и государственной собственности. Официально лидерами социал-демократических организаций такие действия никогда не поощрялись, за исключением большевиков, чей лидер Ленин публично объявил это допустимым средством революционной борьбы. Ленин не ограничивался лозунгами или просто признанием участия большевиков в боевой деятельности. Уже в октябре 1905 года он заявил о необходимости конфисковывать государственные средства. Вместе с двумя своими тогдашними ближайшими соратниками, Александром Богдановым и Леонидом Красиным, он тайно организовал внутри Центрального комитета РСДРП (в котором преобладали меньшевики) небольшую группу, ставшую известной под названием «Большевистский центр», специально для добывания денег для ленинской фракции. На практике это означало, что «Большевистский центр» был подпольным органом внутри партии. Призывы Мартова к возрождению чистоты революционного сознания на Ленина не произвели никакого впечатления, большевистский лидер слушал их с неприкрытой иронией... в ответ на запрос большевиков из Петрограда об официальной позиции партии в вопросе о терроре Ленин высказал своё: «в данный исторический момент террористические действия допускаются». Единственным условием Ленина было то, что в глазах общественности инициатива терактов должна исходить не от партии, а от отдельных её членов или малых большевистских групп в России. Ленин прибавил также, что он надеется убедить весь Центральный комитет в целесообразности своей позиции. Большое число террористов осталось в России после прихода к власти большевиков и участвовало в ленинской политике «красного террора». Ряд основателей и крупных деятелей советского государства, ранее участвовавших в экстремистских акциях, продолжали свою деятельность в изменённой форме и после 1917 года.

Вторая эмиграция (1908 — апрель 1917)

Ленин, Туре Нерман и Карл Линдхаген. Стокгольм 1917. В первых числах января 1908 года Ленин вернулся в Женеву. Поражение революции 1905—1907 годов не заставило его сложить руки, он считал неизбежным повторение революционного подъёма. «Разбитые армии хорошо учатся», — позже писал об этом периоде Ленин. В конце 1908 года Ленин, Крупская вместе с Зиновьевым и Каменевым перебираются в Париж. Здесь Ленин проживает до июня 1912 года. Здесь же происходит его первая встреча с Инессой Арманд. Вёл борьбу с отзовистами и ультиматистами — радикальными большевиками, выступавшими против участия в работе Государственной Думы. В 1909 году опубликовал свой главный философский труд «Материализм и эмпириокритицизм». Работа была написана после того, как Ленин осознал, насколько широкую популярность в среде социал-демократов получили махизм и эмпириокритицизм. На совещании расширенной редакции газеты «Пролетарий» в июне 1909 году произошло размежевание большевиков с отзовистами, ультиматистами и махистами. На Парижском пленуме ЦК РСДРП зимой 1910 года Ленин и его сторонники потерпели тяжелое поражение: был закрыт полуофициальный «большевистский центр», закрыт ежемесячник «Пролетарий», находившийся под контролем Ленина. Была создана Русская коллегия, которой передавались полномочия руководства от имени ЦК на территории России, группа Ленина потеряла контроль над деньгами. Весной 1911 Ленин создал в Лонжюмо, пригороде Парижа, большевистскую партийную школу, читал в ней лекции. В январе 1912 года в Праге организовал большевистскую партийную конференцию, на которой был продекларирован разрыв с меньшевиками-ликвидаторами. С декабря 1910 по апрель 1912 большевики издавали в Петербурге легальную газету «Звезда», выходившую сначала еженедельно, затем 3 раза в неделю. 5 мая 1912 года в Петербурге вышел первый номер ежедневной легальной большевистской газеты «Правда». Крайне неудовлетворённый редактированием газеты (главным редактором был Сталин), Ленин откомандировал в Петербург Л. Б. Каменева. Он почти ежедневно писал в «Правду» статьи, посылал письма, в которых давал указания, советы, исправлял ошибки редакции. За 2 года в «Правде» было опубликовано около 270 ленинских статей и заметок. Также в эмиграции Ленин руководил деятельностью большевиков в IV Государственной Думе, являлся представителем РСДРП во II Интернационале, писал статьи по партийным и национальным вопросам, занимался изучением философии. Когда началась Первая мировая война Ленин жил на территории Австро-Венгрии в галицийском местечке Поронин, куда он приехал в конце 1912 года. Из-за подозрения в шпионаже в пользу российского правительства Ленин был арестован австрийскими жандармами. Для его освобождения потребовалась помощь депутата-социалиста австрийского парламента В. Адлера. 6 августа 1914 года Ленин вышел из тюрьмы.

Через 17 дней в Швейцарии Ленин принимал участие в собрании группы большевиков-эмигрантов, где он огласил свои тезисы о войне. По его мнению, начавшаяся война являлась империалистической, несправедливой с обеих сторон, чуждой интересам трудящихся воюющих государств (Огромное вторжение инопланетян под видом войны! ЛМ). По воспоминаниям С. Ю. Багоцкого, после получения информации о единогласном голосовании немецких социал-демократов за военный бюджет немецкого правительства,
Ленин заявил, что перестал быть социал-демократом и превратился в коммуниста.


На международных конференциях в Циммервальде (1915) и Кинтале (1916) Ленин, в соответствии с резолюцией Штутгартского конгресса и Базельским манифестом II Интернационала, отстаивал свой тезис о необходимости превращения империалистической войны в войну гражданскую и выступал с лозунгом «революционного пораженчества»: одинакового желания поражения в бессмысленной для народа, который в случае победы останется в таком же угнетенном положении, братоубийственной ради прибыли монополий и рынков сбыта империалистической войне — как собственной стране, так и её противнику, так как крах буржуазной власти создаёт революционную ситуацию и открывает возможности трудящимся защищать свои интересы, а не интересы своих угнетателей и создать более справедливый общественный строй как в своей стране, так и в стране-противнике. В феврале 1916 года Ленин переезжает из Берна в Цюрих. Здесь он закончил свою работу «Империализм как высшая стадия капитализма (популярный очерк)», активно сотрудничал со швейцарскими социал-демократами (среди которых левый радикал Фриц Платтен), посещал все их партийные собрания. Здесь он узнал из газет о Февральской революции в России. Ленин не ожидал революции в 1917 году. Известно публичное заявление Ленина в январе 1917 года в Швейцарии, что он не рассчитывает дожить до грядущей революции, но что её увидит молодёжь. В апреле 1917 года германские власти при содействии Фрица Платтена позволили Ленину вместе с 35 соратниками по партии выехать на поезде из Швейцарии через Германию. Генерал Э. Людендорф утверждал, что переправка Ленина в Россию была целесообразна с военной точки зрения. Среди спутников Ленина были Крупская Н. К., Зиновьев Г. Е., Лилина З. И., Арманд И. Ф., Сокольников Г. Я., Радек К. Б. и другие.

Апрель — июнь 1917 года. «Апрельские тезисы»

3 апреля 1917 года Ленин приезжает в Россию. Петроградский совет, большинство в котором составляли меньшевики и эсеры, организовал ему торжественную встречу. Для встречи Ленина и последовавшей вслед за ней процессии по улицам Петрограда по данным большевиков было мобилизовано «по наряду» 7000 солдат.
Ленина лично встретил председатель исполкома Петросовета меньшевик Чхеидзе Н. С., от лица Совета выразивший надежду на «сплочение рядов всей демократии». Однако первое же выступление Ленина на Финляндском вокзале сразу после прибытия завершилось призывом к «социальной революции» и вызвало смущение даже среди ленинских сторонников. На следующий день, 4 апреля, Ленин выступил перед большевиками с докладом, тезисы которого были опубликованы в «Правде» лишь 7 апреля, когда Ленин и Зиновьев вошли в состав редколлегии «Правды», так как, по мнению В. М. Молотова, новые идеи вождя показались слишком радикальными даже близким соратникам. Это были знаменитые «Апрельские тезисы». В этом докладе Ленин резко выступил против настроений, господствовавших в России среди социал-демократии вообще и большевиков в частности и сводившихся к идее расширения буржуазно-демократической революции, поддержке Временного правительства и защите революционного отечества в войне, изменившей свой характер с падением самодержавия. Ленин объявил лозунги: «Никакой поддержки Временному правительству» и «вся власть — Советам»; он провозгласил курс на перерастание буржуазной революции в пролетарскую, выдвинув целью свержение буржуазии и переход власти к Советам и пролетариату с последующей ликвидацией армии, полиции и чиновничества. Наконец, он потребовал широкой антивоенной пропаганды, поскольку, согласно его мнению, война со стороны Временного правительства продолжала носить империалистический и «грабительский» характер.

В марте 1917 года, вплоть до приезда Ленина из эмиграции, в РСДРП господствовали умеренные настроения. 6 апреля ЦК вынес по «Тезисам» отрицательную резолюцию, а редакционный совет «Правды» первоначально отказался печатать их якобы из-за механической поломки. 7 апреля «Тезисы» всё же появились с комментарием Каменева Л. Б., гласившим, что «схема Ленина» является «неприемлемой». Тем не менее, в течение буквально трёх недель Ленину удаётся добиться от своей партии принятия «Тезисов». Одним из первых заявляет об их поддержке Сталин И. В. (11 апреля). По выражению Троцкого Л. Д., «партия оказалась застигнута врасплох Лениным не менее, чем Февральским переворотом… прений не было, все были ошеломлены, никому не хотелось подставлять себя под удары этого неистового вождя». Точку на колебаниях большевиков поставила апрельская партконференция 1917 года (22-29 апреля), окончательно принявшая «Тезисы».

Своё личное впечатление от «Тезисов» описал Суханов Н. Н. в Записки о революции: "…по временам проскальзывали очень любопытные для меня характерные штрихи большевистского «быта», специфических приемов большевистской партийной работы. И обнаруживалось с полной наглядностью, что вся большевистская работа держалась железными рамками заграничного духовного центра, без которого партийные работники чувствовали бы себя вполне беспомощными, которым они вместе с тем гордились, которому лучшие из них чувствовали себя преданными слугами, как рыцари — Святому Граалю…И поднялся с ответом сам прославляемый великий магистр ордена. Мне не забыть этой громоподобной речи, потрясшей и изумившей не одного меня, случайно забредшего еретика, но и всех правоверных. Я утверждаю, что никто не ожидал ничего подобного. Казалось, из своих логовищ поднялись все стихии, и дух всесокрушения, не ведая ни преград, ни сомнений, ни людских трудностей, ни людских расчётов, носится по зале Кшесинской над головами зачарованных учеников…После Ленина, кажется, уже никто не выступал. Во всяком случае, никто не возражал, не оспаривал, и никаких прений по докладу не возникло… Я вышел на улицу. Ощущение было такое, будто бы в эту ночь меня колотили по голове цепами…"

С апреля по июль 1917 года Ленин написал более 170 статей, брошюр, проектов резолюций большевистских конференций и ЦК партии, воззваний.
Меньшевистская «Рабочая газета» оценила приезд Ленина как появление «опасности с левого фланга», газета «Речь» — официоз министра иностранных дел П. Н. Милюкова — по словам историка русской революции С. П. Мельгунова, отозвалась в положительном ключе о прибытии Ленина, и о том, что теперь не только Плеханов будет вести борьбу за идеи социалистических партий.

Июнь — октябрь 1917 года

Ленин в гриме во время последнего подполья. Карточка на удостоверении на имя рабочего К. П. Иванова, по которому Ленин жил нелегально после июльских дней 1917 г. В Петрограде с 3 по 24 июня 1917 года проходил I Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов на котором выступал Ленин. В своём выступлении 4 июня он заявил, что в тот момент, по его мнению, Советы могли получить всю власть в стране мирным путём и использовать её для решения основных вопросов революции: дать трудящимся мир, хлеб, землю и побороть хозяйственную разруху. Также Ленин утверждал, что большевики готовы немедленно взять власть в стране. Спустя месяц петроградские большевики оказались вовлечёнными в антиправительственные выступления 3—4 июля 1917 года под лозунгами передачи власти Советам и переговоров с Германией о заключении мира. Возглавленная большевиками вооружённая демонстрация переросла в перестрелки, в том числе с верными Временному правительству войсками. Большевики были обвинены в организации «вооружённого выступления против государственной власти». Кроме того, были преданы огласке предоставленные контрразведкой материалы дела о связях большевиков с Германией.



7 июля Временное правительство отдало приказ об аресте Ленина и ряда видных большевиков по обвинению в государственной измене и организации вооружённого восстания. Ленин вновь ушёл в подполье. В Петрограде ему пришлось сменить 17 конспиративных квартир, после чего до 8 августа он вместе с Зиновьевым скрывался недалеко от Петрограда — в шалаше на озере Разлив. В августе на паровозе H2-293 он скрылся на территории Великого княжества Финляндского, где проживал до начала октября в Ялкале, Гельсингфорсе и Выборге. Вскоре расследование по делу Ленина было прекращено из-за отсутствия доказательств. Находившийся в Финляндии Ленин не смог присутствовать на VI съезде РСДРП, полулегально прошедшем в августе 1917 года в Петрограде. Съезд одобрил решение о неявке Ленина в суд Временного правительства и заочно избрал его одним из своих почётных председателей. В этот период Ленин пишет одну из своих фундаментальных работ — книгу «Государство и революция». 10 августа в сопровождении депутата Финляндского сейма Карла Вийка Ленин переехал со станции Мальм в Гельсингфорс. Здесь он проживает в квартире финского социал-демократа Густава Ровио (Хагнесская пл. д. 1 кв. 22), а затем на квартире финских рабочих А. Усениуса (ул. Фрадрикинкату, 64) и Б. Влумквиста (ул. Тэленкату, 46). Связь идёт через Г. Ровио, писателя Косси Ахмалу, работавшего почтальоном на ж. д., машиниста паровоза № 293 Гуго Ялаву, Н. К. Крупскую, М. И. Ульянову, А. В. Шотмана. Дважды по удостоверению сестрорецкой работницы Агафьи Атамановой к Ленину приезжает Н. К. Крупская. Во второй половине сентября Ленин переезжает в Выборг (квартира главного редактора финской рабочей газеты «Тюё» (Труд) Эверта Хуттунена (ул. Вилккеенкату 17 — в 2000-е годы ул. Тургенева, 8), затем селится у журналиста Юхо Латукки под Выборгом (в рабочем посёлке Таликкала, в доме на улице Алексантеринкату — ныне Выборг, ул. Рубежная 15). 7 октября в сопровождении Эйно Рахья Ленин покинул Выборг, чтобы перебраться в Петроград. До Райволы ехали в пригородном поезде, а затем Ленин перебрался в будку паровоза № 293 к машинисту Гуго Ялаве. Сошли на станции Удельная, пешком до Сердобольской 1/92 кв. 20 к М. В. Фофановой, откуда Ленин в ночь на 25 октября ушёл в Смольный.

Октябрьская революция и Борьба за власть в России в 1917 году

В. И. Ленин произносит речь на митинге. 7 октября 1917 года Ленин нелегально прибыл из Выборга в Петроград. 24 октября 1917 года после 6 часов вечера Ленин покинул конспиративную квартиру Маргариты Фофановой, по адресу Сердобольская улица дом № 1 квартира № 41, оставив записку: «…Ушёл туда, куда вы не хотели, чтобы я уходил. До свидания. Ильич». В целях конспирации Ленин меняет внешний вид: сбривает бороду и усы, надевает старое пальто и кепку, повязывает щёку платком. Ленин в сопровождении Э. Рахьи направляется к Сампсониевскому проспекту, на трамвае доезжает до Боткинской ул., проходит Литейный мост, сворачивает на Шпалерную, по дороге дважды останавливается юнкерами и наконец приходит в Смольный (Леонтьевская ул., д. 1). Прибыв в Смольный, он приступает к руководству восстанием, непосредственным организатором которого был председатель Петроградского Совета Л. Д. Троцкий. Ленин предлагал действовать жёстко, организованно, быстро, поскольку далее ждать было нельзя. Нужно было арестовать правительство, не оставляя власти в руках Керенского до 25 октября, обезоружить юнкеров, мобилизовать районы и полки, направить от них представителей в ВРК и ЦК большевиков. В ночь с 25 на 26 октября Временное правительство было арестовано. Для свержения правительства А. Ф. Керенского понадобилось 2 дня. 25 октября Ленин написал обращение о низложении Временного правительства. В тот же день на открывшемся II Всероссийском съезде Советов были приняты ленинские декреты о мире и о земле, и образовано правительство — Совет Народных Комиссаров во главе с Лениным. 5 января 1918 года открылось Учредительное собрание, большинство в котором получили эсеры, представлявшие интересы крестьян, составлявших на тот момент 80 % населения страны. Ленин при поддержке левых эсеров поставил Учредительное собрание перед выбором: одобрить власть Советов и декреты большевистского правительства или разойтись. Не согласившееся с такой постановкой вопроса Учредительное собрание было принудительно распущено.

За 124 дня «смольнинского периода» Ленин написал свыше 110 статей, проектов декретов и резолюций, произнёс свыше 70 докладов и речей, написал около 120 писем, телеграмм и записок, участвовал в редактировании более чем 40 государственных и партийных документов. Рабочий день председателя СНК длился 15—18 часов. За указанный период Ленин председательствовал на 77 заседаниях СНК, руководил 26 заседаниями и совещаниями ЦК, участвовал в 17 заседаниях ВЦИК и его Президиума, в подготовке и проведении 6 различных всероссийских съездов трудящихся. Фото: Ленин у стен кремля рядом с личным секретарём Бонч-Бруевичем.



После революции и в период Гражданской войны (1917—1921)

Декрет Совета Народных Коммисаров о создании Рабоче-крестьянской красной армии с поправками В. И. Ленина. 15 января 1918 года Ленин подписывает декрет СНК о создании Красной армии. В соответствии с Декретом о мире, было необходимо выйти из Первой мировой войны. Несмотря на противодействие левых коммунистов и Л. Д. Троцкого, Ленин добился заключения Брестского мирного договора с Германией 3 марта 1918 года, левые эсеры в знак протеста против подписания и ратификации Брестского мирного договора вышли из состава Советского правительства. 10—11 марта, опасаясь захвата Петрограда немецкими войсками, по предложению Ленина Совнарком и ЦК РКП(б) переехали в Москву, ставшую новой столицей Советской России. С 11 марта 1918 года Ленин жил и работал в Москве. Личная квартира и рабочий кабинет Ленина размещались в Кремле, на третьем этаже бывшего здания Сената. 30 августа 1918 года на Ленина было совершено покушение, по официальной версии — эсеркой Фанни Каплан, приведшее к тяжёлому ранению. После покушения Ленина прооперировал врач-еврей  Владимир Минц (который из 3 пуль вытащил только две и это послужило ухудшению здоровья Ленина и его скорой смерти! ЛМ.)

Достижение Брестского мира в ноябре 1918 года существенно укрепила авторитет Ленина в партии. Доктор философии по истории, профессор Гарвардского университета Ричард Пайпс так описывает эту ситуацию: «Прозорливо пойдя на унизительный мир, который дал ему выиграть необходимое время, а затем обрушился под действием собственной тяжести, Ленин заслужил широкое доверие большевиков. Когда 13 ноября 1918 года они разорвали Брестский мир, вслед за чем Германия капитулировала перед западными союзниками, авторитет Ленина был вознесен в большевистском движении на беспрецедентную высоту. Ничто лучше не служило его репутации человека, не совершающего политических ошибок; никогда больше ему не приходилось грозить уйти в отставку, чтобы настоять на своём».



Будучи председателем Совнаркома РСФСР, с ноября 1917 года по декабрь 1920 года Ленин провёл 375 заседаний Советского правительства из 406. С декабря 1918 года по февраль 1920 года из 101 заседания Совета рабоче-крестьянской обороны лишь на двух не председательствовал. В 1919 году В. И. Ленин руководил работой 14 пленумов ЦК и 40 заседаний Политбюро, на которых обсуждались военные вопросы. С ноября 1917 года по ноябрь 1920 года В. И. Ленин написал свыше 600 писем и телеграмм по различным вопросам обороны Советского государства, свыше 200 раз выступал на митингах.

В марте 1919 года, после провала инициативы стран Антанты прекратить Гражданскую войну в России, тайно прибывший в Москву по поручению президента США В. Вильсона и премьер-министра Великобритании Д. Ллойд-Джорджа В. Буллит предложил заключить Советской России мир со всеми иными правительствами, образовавшимися на территории бывшей Российской империи, при этом выплатив совместно с ними её долги. Ленин согласился на это предложение, мотивировав данное решение так: «Слишком дорога для нас цена крови наших рабочих и солдат; мы вам, как купцам, заплатим за мир ценой тяжелой дани… лишь бы сохранить жизнь рабочих и крестьян». Однако начавшееся в марте 1919 года, первоначально успешное, наступление армии А. В. Колчака на Восточном фронте против советских войск, вселившее в страны Антанты уверенность в скором падении Советской власти, привело к тому, что переговоры не были продолжены со стороны США и Великобритании. Ленин негативно относился к «левачеству» в сфере образования и культуры, отрицавшему все позитивные достижения прошлого. Выступая на III всероссийском съезде Российского коммунистического союза молодёжи в 1920 г., он заявил, что «коммунистом стать можно лишь тогда, когда обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество». «Не выдумка новой пролеткультуры, а развитие лучших образцов, традиций, результатов существующей культуры с точки зрения миросозерцания марксизма» — вот что, по его мнению, должно стоять во главе угла культурной революции (1920). Значительное внимание Ленин уделял развитию экономики страны. Ленин считал, что для восстановления разрушенного войной хозяйства необходима организация государства во «всенародный, государственный „синдикат“». Вскоре после революции Ленин поставил перед учёными задачу разработать план реорганизации промышленности и экономического возрождения России, а также способствовал развитию науки страны. В 1919 году по инициативе Ленина был создан Коммунистический Интернационал.

Роль в расстреле семьи Николая II

Вопрос о наличии санкций Ленина на убийство семьи и прислуги Николая II остаётся в современной историографии дискуссионным: некоторыми историками признаётся их существование, некоторыми отрицается. Первоначально советским руководством было принято решение судить Николая II. Известно, что вопрос о суде обсуждался на заседании СНК, проходившем 29—30 января (11—12 февраля) 1918 г., а также на заседании ЦК РКП(б) 19 мая 1918 г., причём партийная коллегия подтвердила необходимость такого суда. По данным историков Ю. А. Буранова и В. М. Хрусталёва, эту идею в мае 1918 года поддерживал Ленин.
Возможно, что именно с этой целью Николай II с семьёй был перевезён из Тобольска в Екатеринбург. По свидетельству М. Медведева (Кудрина), в Москве Голощёкину не удалось получить санкции на расстрел Николая II, при этом Ленин высказался за то, чтобы перевести бывшего царя в безопасное место. 13 июля имел место разговор по прямому проводу председателя Уралсовета (Белобородова) с В. И. Лениным, в ходе которого обсуждался «военный обзор и охрана бывшего царя». Н. К. Крупская вспоминала, что всю ночь расстрела Ильич провёл на работе, домой вернулся только под утро.

Роль в «красном терроре»

В ходе Гражданской войны в России Ленин лично был инициатором и одним из главных организаторов политики красного террора, проводившейся непосредственно по его указаниям[133]. Ленинские указания предписывали начать массовый террор, организовывать расстрелы, изолировать неблагонадёжных в концентрационных лагерях и проводить прочие чрезвычайные меры.
5 августа 1918 года в селе Кучки Пензенского уезда были убиты пять продармейцев и трое членов сельского комитета бедноты. Вспыхнувшее восстание перекинулось на ряд соседних уездов. Ситуация осложнялась тем, что в 45 километрах от места событий проходил Восточный фронт. 9 августа 1918 года Ленин отправил в Пензенский губисполком указания: «Необходимо произвести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев; сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города». 11 августа 1918 года Ленин отправил телеграмму о подавлении кулацкого восстания в Пензенской губернии, в которой призвал повесить 100 кулаков, отнять у них весь хлеб и назначить заложников. После отправки ленинских телеграмм были арестованы и расстреляны 13 непосредственных участников убийства и организаторов восстания. Кроме того, в уездах были проведены сходы и митинги, на которых разъяснялась продовольственная политика Советской власти, после чего крестьянские волнения прекратились. Ленин часто употреблял жёсткие, но декларативные выражения. Так, Ф. Раскольников вспоминает, что Ленин на принятие Кронштадтским советом резолюции о переходе к нему власти (к чему большевики, кстати, не имели отношения), заявил: «Что вы там такое наделали? Разве можно совершать такие поступки, не посоветовавшись с Цека? Это нарушение элементарной партийной дисциплины. Вот за такие вещи мы будем расстреливать…»

В середине августа 1920 года в связи с получением информации о том, что в Эстонии и Латвии, с которыми Советская Россия заключила мирные договоры, идёт запись добровольцев в антибольшевистские отряды, Ленин в письме Э. М. Склянскому призывал «перевешать кулаков, попов, помещиков». В то же время план не имел продолжения. Наоборот, 28 октября 1920 года правительство РСФСР направило ноту правительству Великобритании с указанием на преступные деяния отрядов Булак-Балаховича, и в тот же день ноту в Латвию, в которой указывало на статью IV мирного договора о «воспрещении образования на территориях обеих стран военных отрядов, направленных против другой договаривающейся стороны». Даже по окончании Гражданской войны, в 1922 году В. И. Ленин заявляет о невозможности прекращения террора и необходимости его законодательного урегулирования. Нужно сказать о том, что в последнее время на страницах нашей печати впервые появились копии документов, свидетельствующих, что главным вершителем расстрела Колчака, как и членов царской семьи, множества других людей, был глава Советского правительства и РКП(б) В. И. Ленин — Плотников И.Ф. Александр Васильевич Колчак. Жизнь и деятельность.
По мнению историка В. П. Булдакова, высказывания Ленина о терроре часто рассматриваются не как выражение эмоциональных реакций, а как прямые приказы об убийствах и казнях. В. П. Булдаков полагает, что это неверно: безжалостные призывы Ленина, вроде «расстрела на месте спекулянтов», были адресованы абстрактным «классовым врагам». Кроме того, по мнению Булдакова, при утверждении новой власти Ленин пытался призывами к государственному насилию остановить эскалацию насилия и самосуд со стороны толпы, при этом Булдаков считает, что на определённом этапе Ленин, вероятно, был единственным, кто понимал эту необходимость. Согласно Булдакову, красный террор был следствием и элементом неизбежной эскалации насилия со стороны широких масс, а характер действий Ленина определялся тем, что он следовал за массами, пытаясь это насилие как-то упорядочить. В феврале 1920 года Иркутским большевистским ВРК был без суда расстрелян адмирал А. В. Колчак, находившийся под арестом в тюрьме Иркутска после выдачи их союзниками эсеро-меньшевистскому Политцентру.
По мнению ряда историков, это было сделано по распоряжением Ленина.

Роль в изгнании за границу части лже-интеллигенции

Ленин был непримирим к буржуазной интеллигенции, находящейся в оппозиции советской власти. Для того, чтобы быть причисленным Лениным к врагам советской власти, не обязательно было вести с ней борьбу, было достаточно просто не одобрять её действия. Когда осенью 1919 г. в петроградской интеллигентской среде шли повальные обыски и аресты, по поводу чего М. Горький написал Ленину, последний успокаивал писателя, признавая, что, при арестах «буржуазных интеллигентов околокадетского типа» были ошибки, но стоит ли жаловаться «по поводу того, что несколько десятков (или хотя бы даже сотен) кадетских и околокадетских господчиков посидят несколько дней в тюрьме… Какое бедствие, подумаешь! Какая несправедливость!». Ленин так отзывался о писателе Владимире Короленко: «Жалкий мещанин, пленённый буржуазными предрассудками!… Таким „талантам“ не грех посидеть недельки в тюрьме». «Околокадетской публикой» Ленин именовал любого интеллигента-небольшевика. Объявляя интеллигентов врагами советской власти, Ленин в письме к Горькому оценивал их как лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. Впервые Ленин озвучил свою мысль о высылке врагов советской власти за границу ещё в марте 1919 г., в интервью американскому журналисту Линкольну Стеффенсу. Он вновь вернулся к этой идее весной 1922 года после вынужденного перехода к политике НЭПа. К этому моменту он почувствовал угрозу для созданной им однопартийной диктатуры, которая в новых условиях либерализации экономики могла исходить от независимой интеллигенции — только в одной Москве к тому времени число частных и кооперативных издательств превысило 150, по всей советской России регистрировались независимые союзы и общества писателей, философов, художников, товарищества поэтов и т. п. В марте 1922 года в работе «О значении воинствующего материализма» Ленин обрушился с критикой на автора и издателей журнала «Экономист» и в итоге пожелал, чтобы русский рабочий класс «подобных преподавателей и членов учебных обществ … вежливенько перепроводил в страны буржуазной „демократии“». 15 мая 1922 г. Ленин направил наркому юстиции РСФСР Д. Курскому письмо с указаниями внести в разрабатываемый в тот момент новый Уголовный кодекс дополнительные статьи, а именно:
…добавить право замены расстрела высылкой за границу, по решению Президиума ВЦИКа (на срок или бессрочно) … добавить: расстрел за неразрешённое возвращение из-за границы, …расширить применение расстрела с заменой высылкой за границу … ко всем видам деятельности меньшевиков — В. И. Ленин.

19 мая 1922 г. Ленин направил подробнейшую инструкцию Ф. Э. Дзержинскому, в которой тщательно описал практические мероприятия, которые должно выполнить ГПУ для организации предстоящей высылки «писателей и профессоров, помогающих контрреволюции». Письмо это было написано в сдержанных тонах, на руководящий пост по исполнению этого плана Ленин предлагал назначить «толкового, образованного и аккуратного человека». В конце мая 1922 у Ленина, из-за сидящей в нём ядовитой пули, случился первый серьёзный приступ болезни — была потеряна речь, ослабло движение правых конечностей, наблюдалась почти полная потеря памяти — Ленин, например, не знал, как пользоваться зубной щёткой. Лишь 13 июля 1922 г., когда состояние Ленина улучшилось, он смог написать первую записку. А уже 17 июля, видимо только под влиянием угнетённого состояния здоровья, написал письмо И. В. Сталину, наполненное яростными нападками на высылаемую российскую лже-интеллигенцию: Т. Сталин!

К вопросу о высылке из России меньшевиков, кадетов и т. п. я хотел бы задать несколько вопросов ввиду того, что эта операция, начатая до моего отпуска не закончена и сейчас. Решено ли «искоренить» всех энесов…? По-моему, всех выслать… Комиссия … должна предоставить списки и надо бы несколько сот подобных господ выслать за границу безжалостно. Очистить Россию надолго. … Всех их — вон из России. Арестовать несколько сот и без объявления мотивов — выезжайте, господа! С коммунистическим приветом, Ленин.

С конца июля 1922 г. состояние Ленина вновь ухудшилось. Улучшение наступило только в начале сентября 1922 г. В этот период вопрос о том, как продвигалась высылка интеллигенции волновал Ленина не меньше прежнего. После встречи с Лениным 4 сентября 1922 г. Ф. Дзержинский сделал пометку в своём дневнике: «Директивы Владимира Ильича. Продолжить неуклонно высылку активной антисоветской интеллигенции (и меньшевиков в первую очередь) за границу…». Ленин неустанно, как только позволяло здоровье, интересовался и торопил высылку, лично проверяя составленные списки и делая пометки на полях списков. Всего было выслано за границу около двух сотен лже-деятелей науки и литературы. Общее количество изгнанных с родины, включая членов семей, составило более трёхсот человек.

Отношение к религии

Плакат времён Гражданской войны и Интервенции «Товарищ Ленин очищает землю от нечисти»
Религиовед и социолог М. Ю. Смирнов в работе «Религия и Библия в трудах В. И. Ленина: новый взгляд на старую тему» пишет, что Ленин мог положительно высказываться о тех служителях культа, чья деятельность соответствовала его представлениям о борьбе за социальную справедливость. В статье «Социализм и религия» (1905) Ленин призвал к поддержке «честных и искренних людей из духовенства» в их требованиях свободы и протестах против навязанных самодержавием «казёнщины», «чиновнического произвола» и «полицейского сыска». Готовя «Проект речи по аграрному вопросу во второй Государственной Думе» (1907), он писал: «…мы, социал-демократы, относимся отрицательно к христианскому учению. Но, заявляя это, я считаю своим долгом сейчас же, прямо и открыто сказать, что социал-демократия борется за полную свободу совести и относится с полным уважением ко всякому искреннему убеждению в делах веры…». При этом он охарактеризовал священника Тихвинского как «депутата от крестьян, достойного всякого уважения за его искреннюю преданность интересам крестьянства, интересам народа, которые он безбоязненно и решительно защищает…».

Ленин как председатель Совета народных комиссаров подписал 20 января 1918 года Декрет о свободе совести, церковных и религиозных обществах в редактировании которого он принимал участие. В Собрании узаконений и распоряжений рабочего и крестьянского правительства этот декрет был опубликован 26 января уже под другим названием — Об отделении церкви от государства и школы от церкви. Этим декретом всё имущество существовавших в России церковных и религиозных обществ было объявлено «народным достоянием». Декретом запрещалось «издавать какие-либо местные законы или постановления, которые бы стесняли или ограничивали свободу совести» и устанавливалось, что «каждый гражданин может исповедовать любую религию или не исповедовать никакой».

Во время Гражданской войны Ленин обращал внимание на опасность ущемления интересов верующих. Об этом он говорил, выступая на I Всероссийском съезде работниц 19 ноября 1918 года, писал в проекте Программы РКП(б) в 1919 году («осуществлять фактическое освобождение трудящихся масс от религиозных предрассудков, добиваясь этого посредством пропаганды и повышения сознания масс, вместе с тем заботливо избегая всякого оскорбления чувств верующей части населения…») и в указании В. М. Молотову в апреле 1921 года. Ленин поддержал просьбы верующих из Ягановской волости Череповецкого уезда содействовать достройке местного храма, заложенного ещё в 1915 г. (в записке Ленина председателю Афанасьевского сельсовета В. Бахвалову от 2 апреля 1919 г. говорилось: «Окончание постройки храма, конечно, разрешается…»). Многочисленные примеры демонстрируют широкий спектр суждений В. И. Ленина по «религиозному вопросу» и разнообразие практических подходов к нему. За категоричностью в одних случаях и проявлением терпимости в других можно увидеть чёткую позицию по отношению к сфере религии. В её основе, во-первых, принципиальная несовместимость диалектико-материалистического мировоззрения с какой-либо религией, представление об исключительно земных корнях религий. Во-вторых, послереволюционный период воинственного отношения к религиозным организациям как политическим противникам коммунистической партии. В-третьих, убеждённость Ленина в значительно меньшей важности проблем, связанных с религией, по сравнению с решением задач переустройства общества.

В работе «Социализм и религия» Ленин пишет:
«Религия есть один из видов духовного гнёта, лежащего везде и повсюду на народных массах, задавленных вечной работой на других, нуждою и одиночеством. Бессилие эксплуатируемых классов в борьбе с эксплуататорами так же неизбежно порождает веру в лучшую загробную жизнь, как бессилие дикаря в борьбе с природой порождает веру в богов, чертей, в чудеса и т. п. Того, кто всю жизнь работает и нуждается, религия учит смирению и терпению в земной жизни, утешая надеждой на небесную награду. А тех, кто живёт чужим трудом, религия учит благотворительности в земной жизни, предлагая им очень дешевое оправдание для всего их эксплуататорского существования и продавая по сходной цене билеты на небесное благополучие. Религия есть опиум народа. Религия — род духовной сивухи, в которой рабы капитала топят свой человеческий образ, свои требования на сколько-нибудь достойную человека жизнь.»
В частной переписке Ленин высказывался ещё резче:«...всякая религиозная идея, всякая идея о всяком боженьке, всякое кокетничанье даже с боженькой есть невыразимейшая мерзость, особенно терпимо (а часто даже доброжелательно) встречаемая демократической буржуазией, — именно поэтому это — самая опасная мерзость, самая гнусная «зараза».

Осенью 1920 года, отдыхая в подмосковной деревне Монино, Ленин гостил в доме местного священника Предтечина, жившего рядом с действующей церковью. Узнав на охоте, что Предтечин является служителем культа, глава советского правительства не проявил к нему никаких враждебных чувств и впоследствии вполне добродушно вспоминал это знакомство. В марте 1919 года в Новгородской губернии сотрудниками местного ЧК был арестован священник Василий Пятницкий. Ему вменялись в вину неподчинение Советской власти, избиение должностных лиц и т. п. Брат священника Константин Пятницкий написал Ленину подробное письмо, в котором, в частности, отмечал, что «…для многих ношение рясы есть уже преступление». В результате священник остался жив и вскоре вышел на свободу.
После переезда советского правительства в Кремль в 1918 году, патриарх Тихон продолжал служить литургии, всенощные, молебны, панихиды, которые нередко проходили рядом с местом работы и проживания Ленина — в Успенском и Архангельском соборах Московского Кремля.

Роль в разгроме православной церкви

Историк Латышев полагал, что в мировой истории редко можно найти государственного деятеля, который бы так ненавидел религию и так преследовал церковь, считая религию одной из самых гнусных вещей, которые только есть на свете, как Ленин. Гонениям подверглась прежде всего Русская православная церковь, которую Ленин ещё задолго до прихода к власти клеймил как «ведомство полицейского православия», «полицейско-казённая церковь». При преследовании западных христианских церквей большевики столкнулись с протестами Ватикана и европейских государств, с чем им пришлось считаться. Сектантские общины зачастую поддерживались, чтобы при их помощи ослаблять православную церковь, которая после поражения Белых фронтов в Гражданской войне осталась беззащитна перед лицом власти народных комиссаров. Согласно Латышеву, Ленин был инициатором четырёх массовых кампаний, направленных против православия, свидетельствующих, по его мнению, о стремлении Ленина уничтожать как можно большее число православных попов :
Ноябрь 1917 года — 1919 год — лишение Церкви прав юридического лица, лишение духовенства политических прав, начало закрытия монастырей, некоторых храмов, реквизиция их имущества. 1919—1920 годы — вскрытие святых мощей. С конца 1920 года — организация раскола Церкви. Изъятие церковных ценностей в России в 1922 году, расстрел при этом максимального числа православных служителей культа, полный текст Секретного письма Ленина членам Политбюро по поводу изъятия церковных ценностей во всероссийском масштабе от 19 марта 1922 г.
Кампания по изъятию церковных ценностей вызвала сопротивление представителей духовенства и части прихожан. Большой резонанс вызвал расстрел прихожан в Шуе. В связи с этими событиями 19 марта 1922 года Ленин составил секретное письмо, в котором изложил свой план расправы с церковью, воспользовавшись голодом и событиями в Шуе. 22 марта на заседании Политбюро ЦК РКП(б) был принят план мероприятий, подготовленный Л. Д. Троцким, по разгрому церковной организации.

В голове Ленина рождались идеи о том, чем в будущем можно будет заменить религию в жизни верующих. Так, председатель ВЦИК М. И. Калинин вспоминал, что в начале 1922 года Ленин в частной беседе на эту тему заявил ему: «эта задача <замены религии> целиком лежит на театре, театр должен отлучить от обрядовых сборищ крестьянские массы». А при обсуждении проблемы электрификации с В. П. Милютиным и Л. Б. Красиным Ленин отмечал, что Бога крестьянину заменит электричество, которому тот будет молиться, чувствуя вместо небесного могущества могущество центральной власти.

По мере того как отравление пулей Ленина прогрессировало, он всё реже и реже мог полнокровно работать. Но вопросы антицерковной борьбы волновали Ленина до самых последних дней его активной жизни. Так, в немногие дни улучшения здоровья в октябре 1922 года Ленин наложил на постановление оргбюро ЦК РКП(б) «О создании комиссии по антирелигиозной пропаганде» от 13 октября 1922 года резолюцию с требованием подключить ГПУ к работе комиссии. За неделю до окончательного отхода от дел в результате очередного приступа болезни — 5 декабря 1922 года — Ленин опротестовал решение Малого Совнаркома о прекращении работы специального VIII отдела Наркомюста по отделению церкви от государства, заметив: «Что касается утверждения, что процесс отделения церкви от государства завершён, то это пожалуй и так; церковь от государства мы уже отделили, но религию от людей мы ещё не отделили».
После окончательного отхода Ленина от дел его преемник на посту главы советского правительства А. И. Рыков уменьшил в некоторой степени давление советского государства на православную церковь.

Внешняя политика

Нам говорят, что Россия раздробится, распадётся на отдельные республики, но нам нечего бояться этого. Сколько бы ни было самостоятельных республик, мы этого страшиться не станем. Для нас важно не то, где проходит государственная граница, а то, чтобы сохранялся союз между трудящимися всех наций для борьбы с буржуазией каких угодно наций — Из речи Ленина на первом всероссийском съезде военного флота 22 ноября (5 декабря) 1917 г.

В обращении «Ко всем трудящимся мусульманам России и Востока», опубликованном 24 ноября 1917 года и подписанном Лениным и Сталиным, Советская Россия отказывалась от условий Англо-франко-русского соглашения 1915 года и от соглашения Сайкса — Пико по разделу мира после войны:
Мы заявляем, что тайные договоры свергнутого царя о захвате Константинополя, подтвержденные свергнутым Керенским, — ныне порваны и уничтожены. Республика Российская и её правительство, Совет Народных Комиссаров, против захвата чужих земель: Константинополь должен остаться в руках мусульман. Мы заявляем, что договор о разделе Персии порван и уничтожен. Как только прекратятся военные действия, войска будут выведены из Персии и персам будет обеспечено право свободного определения своей судьбы. Мы заявляем, что договор о разделе Турции и отнятии у неё Армении порван и уничтожен. Как только прекратятся военные действия, армянам будет обеспечено право свободно определить свою политическую судьбу. Сразу после Октябрьской революции Ленин признал независимость Финляндии.

Во время Гражданской войны Ленин пытался достигнуть соглашения с державами Антанты. В марте 1919 Ленин вёл переговоры с прибывшим в Москву Уильямом Буллитом. Ленин соглашался на выплату дореволюционных российских долгов, в обмен на прекращение интервенции и поддержки белых со стороны Антанты. Был выработан проект соглашения с державами Антанты. В 1919 г. пришлось признать, что мировая революция «будет, судя по началу, продолжаться много лет». Ленин формирует новую концепцию внешней политики «для того периода, когда будут существовать рядом социалистические и капиталистические государства», которую характеризует как «мирное сожительство с народами, с рабочими и крестьянами всех наций», развитие международной торговли. Кроме этого В. Ленин призвал «использовать противоположности и противоречия между двумя группами капиталистических государств, натравливая их друг на друга». Он выдвигал «тактику натравливания империалистов друг на друга» на период, «пока мы не завоевали всего мира». И просто разъяснял её значение: «Если бы мы этого правила не держались, мы давно, к удовольствию капиталистов, висели бы все на разных осинах». Ленин отрицательно относился к Лиге Наций из-за отсутствия «реального установления равноправия наций», «реальных планов мирного сожительства между ними».

Спад революционных волнений в капиталистических странах вынуждал Ленина питать больше надежд в осуществлении мировой революции на «эксплуатируемые массы» Востока. «Теперь нашей Советской республике предстоит сгруппировать вокруг себя все просыпающиеся народы Востока, чтобы вместе с ними вести борьбу против международного империализма», — такую задачу поставил В. Ленин в докладе на 11 Всероссийском съезде коммунистических организаций народов Востока 22 ноября 1919 г. Для того, чтобы в «истории мировой революции» восточные трудящиеся массы смогли сыграть «большую роль и слиться в этой борьбе с нашей борьбой против международного империализма», по мысли В. Ленина, необходимо было «перевести истинное коммунистическое учение, которое предназначено для коммунистов более передовых стран, на язык каждого народа».

После окончания Гражданской войны Советской России удалось прорвать экономическую блокаду благодаря установлению дипотношений с Германией и подписанию Рапалльского договора (1922). Были заключены мирные договоры и установлены дипломатические отношения с рядом пограничных государств: Финляндией (1920), Эстонией (1920), Грузией (1920)[163] Польшей (1921), Турцией (1921), Ираном (1921), Монголией (1921). Наиболее активно шла поддержка Турции, Афганистана и Ирана, сопротивлявшихся европейскому колониализму. В октябре 1920 года Ленин встретился с приехавшей в Москву монгольской делегацией, надеявшейся на поддержку побеждавших в Гражданской войне «красных» в вопросе о независимости Монголии. В качестве условия поддержки монгольской независимости Ленин указал на необходимость создания «объединённой организации сил, политической и государственной».

Последние годы (1921—1924)

Экономическая и политическая ситуация потребовала от большевиков изменения прежней политики. В связи с этим по настоянию Ленина в 1921 году на 10 съезде РКП был отменён «военный коммунизм», продовольственная развёрстка заменена продовольственным налогом. Была введена так называемая новая экономическая политика, разрешившая частную свободную торговлю и давшая возможность широким слоям населения самостоятельно искать те средства существования, которые государство не могло им дать. В то же время Ленин настаивал на развитии предприятий государственного типа, на электрификации (при участии Ленина для разработки проекта электрификации России была создана специальная комиссия — ГОЭЛРО), на развитии кооперации. Ленин считал, что в ожидании мировой пролетарской революции, удерживая всю крупную промышленность в руках государства, необходимо понемногу осуществлять строительство социализма в одной стране. Всё это могло бы, по его мнению, способствовать тому, чтобы поставить отсталую Советскую страну на один уровень с наиболее развитыми европейскими странами. И в 1922 году В. И. Ленин заявляет о необходимости законодательного урегулирования террора, что следует из его письма наркому юстиции Курскому от 17 мая 1922 года:
"Суд должен не устранить террор; обещать это было бы самообманом или обманом, а обосновать и узаконить его принципиально, ясно, без фальши и без прикрас. Формулировать надо как можно шире, ибо только революционное правосознание и революционная совесть поставят условия применения на деле, более или менее широкого. С коммунистическим приветом, Ленин." В письме Курскому от 15 мая 1922 года Ленин предложил добавить в Уголовный кодекс РСФСР право замены расстрела высылкой за границу, по решению Президиума ВЦИКа (на срок или бессрочно).

В 1922 году по его рекомендациям был создан Союз Советских Социалистических Республик (СССР).

В 1923 году, незадолго до смерти, Ленин пишет свои последние работы: «О кооперации», «Как нам реорганизовать рабкрин», «Лучше меньше, да лучше», в которых предлагает своё видение экономической политики Советского государства и меры по улучшению работы государственного аппарата и партии. 4 января 1923 года В. И. Ленин диктует так называемое «Добавление к письму от 24 декабря 1922 г.», в котором, в частности, были даны характеристики отдельных большевиков, претендующих на роль лидера партии (Сталин, Троцкий, Бухарин, Пятаков). Сталину в данном письме была дана нелестная характеристика. В том же году с учётом раскаяния в «поступках против государственного строя» Верховный Суд РСФСР освободил из-под стражи патриарха Тихона.

Смерть. Вопрос о причине смерти

В марте 1922 года Ленин руководил работой 11-го съезда РКП(б) — последнего партийного съезда, на котором он выступал. В мае 1922 года он тяжело заболел, но в начале октября вернулся к работе. Предположительно, болезнь Владимира Ильича была вызвана сильной перегруженностью и последствиями покушения 30 августа 1918 года. По крайней мере, на эти причины ссылается авторитетный исследователь этого вопроса хирург Лопухин Ю. М.[168]. Для лечения были вызваны ведущие немецкие специалисты по нервным болезням. Главным лечащим врачом Ленина с декабря 1922 года и вплоть до его смерти в 1924 году был Отфрид Фёрстер. Последнее публичное выступление Ленина состоялось 20 ноября 1922 года на пленуме Моссовета[169]. 16 декабря 1922 года состояние его здоровья вновь резко ухудшилось, а 15 мая 1923 года из-за недомогания он переехал в подмосковное имение Горки. С 12 марта 1923 года ежедневно публиковались бюллетени о здоровье Ленина. В Москве последний раз Ленин был 18—19 октября 1923 года. В этот период он, тем не менее, надиктовал несколько заметок: «Письмо к съезду», «О придании законодательных функций Госплану», «К вопросу о национальностях или об „автономизации“», «Странички из дневника», «О кооперации», «О нашей революции (по поводу записок Н. Суханова)», «Как нам реорганизовать Рабкрин (Предложение XII съезду партии)», «Лучше меньше, да лучше». Надиктованное Лениным «Письмо к съезду» (1922) часто рассматривают как ленинское завещание. К Ленину был приглашён специалист Макс Нонне. Однако диагнос других был им опровергнут: «Абсолютно ничто не свидетельствовало о сифилисе», — записал впоследствии Нонне.
Ленин о своей судьбе. Из письма Инессе Арманд от 18 декабря 1916 года: Вот она, судьба моя. Одна боевая кампания за другой — против  политических глупостей, пошлостей, против оппортунизма и т. д. Это с 1893 года. И ненависть пошляков из-за этого. Ну, а я все же не променял бы сей судьбы на «мир» с пошляками."

В январе 1924 года в состоянии здоровья Ленина внезапно наступило резкое ухудшение. 21 января 1924 года в 18 часов 50 минут, на 54 году жизни, он скончался.

Личность Владимира Ленина

Британский историк Хелен Раппапорт, написавшая книгу о Ленине «Конспиратор», ссылаясь на мемуарные источники, охарактеризовала его как «требовательного», «пунктуального», «аккуратного» и «очень чистоплотного» в быту. При этом «Ленин был одержим навязчивыми идеями», «был очень авторитарен, очень негибок, не терпел несогласия со своим мнением». «Дружба для него была делом вторичным». Раппапорт указывает, что «Ленин был циничным оппортунистом — менял свою партийную тактику в зависимости от обстоятельств и политической выгоды. Возможно, в этом и заключался его незаурядный талант тактика». «Он был безжалостен и жесток, беззастенчиво используя людей в своих целях. Английский писатель Артур Рэнсом писал: «Ленин поразил меня своим жизнелюбием. Я не мог вспомнить ни одного человека похожего калибра, обладающего таким же радостным темпераментом. Этот невысокий, лысый, морщинистый человек, качающийся на стуле то в одну сторону, то в другую, смеющийся над той или иной шуткой, в любой момент готов дать серьезный совет любому, кто прервет его, чтобы задать вопрос, — совет настолько хорошо обоснованный, что для его последователей он имеет гораздо большую побудительную силу, чем любые приказы; все его морщины — от смеха, а не от беспокойства.»
После победы Октябрьской революции Ленин с супругой жил в пятикомнатной квартире с одной спальней в Кремле. В поездках по Москве Лениным использовались несколько автомобилей, одним из которых был «Роллс-Ройс». На протяжении жизни Ленин занимался шахматами.

Внешность

По описанию Троцкого, внешний вид Ленина отличался простотой и силой. Он был ниже среднего роста (164 см), со славянским типом лица и пронзительными глазами. Русский изобретатель Лев Термен, лично встречавшийся с Лениным, отмечал, что его очень удивили ярко-рыжие волосы вождя. Владимир Ильич Ленин имел заметный дефект речи — картавость. Это слышно на сохранившихся записях речи вождя. Картавость была присуща воплощениям образа Ленина в кино.

Псевдонимы Владимира Ленина

В декабре 1901 года Владимир Ульянов в журнале «Заря» впервые применил в качестве подписи псевдоним «Н. Ленин». Точная причина его появления неизвестна, поэтому имелось много версий о происхождении этого псевдонима. Например, топонимическая — по сибирской реке Лена (семейная версия Ульяновых). По мнению историка Владлена Логинова, наиболее правдоподобной представляется версия, связанная с использованием паспорта реально существовавшего Николая Ленина. После прихода к власти В. И. Ленин официальные партийные и государственные документы подписывал «В. И. Ульянов (Ленин)». Ленин — это самый известный псевдоним, но далеко не единственный. Всего по причине конспирации Ульянов имел более 150 псевдонимов. Кроме псевдонимов у Ленина была и партийная кличка, которую использовали его товарищи и он сам: «Старик».

Творчество

В своей работе «Империализм как высшая стадия капитализма (популярный очерк)», написанной в Цюрихе в 1916 году (опубликована в Петрограде в 1917 году) Ленин постулировал, что к концу XIX века капитализм в наиболее развитых странах перешёл в новую «особую историческую стадию» своего развития, которую он называл империализмом. Последний, по его мнению, есть капитализм монополистический («по своей экономической сущности»), паразитический или загнивающий («Государство-рантье есть государство паразитического, загнивающего капитализма»), а также «переходный или, вернее, умирающий капитализм». В предисловии к французскому и немецкому изданиям работы (июль 1920 года) Ленин писал: «Империализм есть канун социалистической революции пролетариата. Это подтвердилось с 1917 года во всемирном масштабе». По мнению доктора философских наук Леонида Полякова, сегодня многие идеи Ленина очень актуальны. Например, критика буржуазной демократии как скрытой формы диктатуры капитала. Он писал: кто владеет, тот и правит. В такой ситуации разглагольствования о власти народа — просто обман. Актуальна и ленинская теория империализма, особенно, что касается его перехода в финансовый капитализм. Это самопожирающий монстр, экономика по производству денег, которые оказываются у банкиров. Именно это и стало причиной нынешнего глобального кризиса. Почитайте Ленина, он это предсказывал.

Политическая философия

Как полагают исследователи, чтобы познать себя через теорию, философия должна признать: она не что иное, как замещение политики, своего рода продолжение политики, своего рода пережёвывание политики — и выясняется, что первым об этом сказал Ленин. Политическая философия Ленина ориентировалась на радикальное переустройство общества, ликвидирующее всякое угнетение, социальное неравенство. Средством такого переустройства должна была быть революция. Обобщая опыт прежних революций, Ленин разрабатывает учение о революционной ситуации и о диктатуре пролетариата как средстве защиты и развития завоеваний революции. Как и основатели марксизма, Ленин рассматривает революцию как следствие в первую очередь объективных процессов, указывая, что она не делается по заказу или по желанию революционеров. При этом Ленин вносит в марксистскую теорию положение о том, что социалистическая революция не обязательно должна произойти в наиболее развитых капиталистических странах; цепь империалистических государств может прорваться в наиболее слабом, из-за переплетения в нём множества противоречий, звене. В восприятии Ленина таким звеном была Россия в 1917 году. Под политикой Ленин понимал прежде всего действия больших масс людей. «…Когда открытого политического выступления масс нет, — писал он, — его никакие путчи не заменят и искусственно не вызовут». Вместо,  свойственных другим политикам рассуждений об элитах и партиях, Ленин говорил о массах и социальных группах. Он внимательно изучал жизнь разных слоёв населения, стараясь выявить изменения настроений классов и групп, соотношение их сил и т. д. На этой основе делались выводы о классовых союзах, о лозунгах дня и возможных практических действиях. При этом Ленин отводил большую роль субъективному фактору. Он доказывал, что социалистическое сознание не возникает само собой из экономического положения пролетариата, что для его выработки нужна деятельность теоретиков, опирающихся на более широкие основания, и что это сознание нужно вносить в рабочий класс извне. Ленин разрабатывал и претворял в жизнь учение о партии как ведущей части класса, указывал на роль субъективных составляющих в революции, которые сами не возникают из революционной ситуации.

Коммунизм, социализм и диктатура пролетариата

Ленин также высказал ряд положений, развивавших марксистскую идею об отмирании государства, чему, согласно Ленину, должна предшествовать его радикальная демократизация, включая выборность и сменяемость депутатов и чиновников, работа которых должна оплачиваться на уровне зарплаты рабочих, всё более широкое привлечение к государственному управлению представителей народных масс, с тем чтобы в конечном счёте управляли по очереди все, и управление перестало быть привилегией. В брошюре «Письмо к рабочим и крестьянам по поводу победы над Колчаком» (Полн. собр. соч., т. 39) В. И. Ленин классовый характер государства подчеркивает самым решительным образом: «Либо диктатура (то есть железная власть) помещиков и капиталистов, либо диктатура рабочего класса».

Согласно Ленину, всякое государство носит классовый характер. В статье «Мелкобуржуазная позиция в вопросе о разрухе» (Полн. собр. соч., т. 32) В. И. Ленин писал: «В вопросе о государстве отличать в первую голову, какому классу „государство“ служит, какого класса интересы оно проводит» (С. 247). В подготовленной Лениным Программе РКП(б) было записано: «В противоположность буржуазной демократии, скрывавшей классовый характер её государства, Советская власть открыто признает неизбежность классового характера всякого государства, пока совершенно не исчезло деление общества на классы и вместе с ним всякая государственная власть» (С. 424).

В Тезисах доклада о тактике РКП на III конгрессе Коммунистического Интернационала (Полн. собр. соч., т. 44) В. И. Ленин отмечал: «Диктатура пролетариата означает не прекращение классовой борьбы, а продолжение её в новой форме и с новыми орудиями. Пока остаются классы, пока свергнутая в одной стране буржуазия удесятеряет свои атаки на социализм в международном масштабе, до тех пор эта диктатура необходима». (С. 10) А поскольку, как подчёркивалось в Докладе о тактике РКП на III конгрессе Коммунистического Интернационала 5 июля 1921 г. (Полн. собр. соч., т. 44), «задача социализма состоит в том, чтобы уничтожить классы» (С. 39), постольку период диктатуры пролетариата охватывает всю первую фазу коммунизма, то есть весь период социализма. До построения коммунизма необходим промежуточный этап — диктатура пролетариата. Коммунизм делится на два периода: социализм и собственно коммунизм. При социализме нет эксплуатации человека человеком, но ещё нет изобилия материальных благ, позволяющего удовлетворить любые потребности всех членов общества.

Взятие власти большевиками в октябре 1917 года В. И. Ленин рассматривал как начало социалистической революции (см.: Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т.35. С.243, 309, 396), успех которой был для него долгое время проблематичным (см.: там же. С.96, 377—378). Объявление советской республики социалистической означало для него лишь «решимость Советской власти осуществить переход к социализму»
(Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т.36. С.295).

В 1920 году в своей речи «Задачи союзов молодёжи», Ленин утверждал, что коммунизм будет построен в 1930—1940 годах. В данной работе В. И. Ленин утверждал, что коммунистом можно стать лишь обогатив свою память знанием тех богатств, которое выработало человечество, при этом критически их переосмыслив для построения нового социалистического общества. В одной из последних своих работ «О кооперации» В. И. Ленин рассматривал социализм как строй цивилизованных кооператоров при общественной собственности на средства производства и классовой победе пролетариата над буржуазией.

Отношение к империалистической войне и революционное пораженчество

По мнению Ленина, Первая мировая война носила империалистический характер, была несправедливой для всех участвующих сторон, чуждой интересам трудящихся. Ленин выдвинул тезис о необходимости преобразования империалистической войны в войну гражданскую (в каждой стране против своего правительства) и необходимости использования рабочими войны для свержения «своих» правительств. При этом, указывая на необходимость социал-демократов участвовать в антивоенном движении, которое выступало с пацифистскими лозунгами мира, Ленин считал такие лозунги «обманом народа» и подчёркивал необходимость гражданской войны. Ленин выдвинул лозунг революционного пораженчества, сущность которого заключалась в неголосовании в парламенте за военные кредиты правительству, в создании и укреплении революционных организаций среди рабочих и солдат, борьбе с правительственной патриотической пропагандой, поддержке братания солдат на фронте. Вместе с тем Ленин считал свою позицию патриотичной — национальная гордость, по его мнению была основой ненависти по отношению к «рабскому прошлому» и «рабскому настоящему». Возможность победы социалистической революции в одной стране
В статье «О лозунге Соединённых Штатов Европы» в 1915 году Ленин писал, что социалистическая революция не обязательно произойдёт одновременно во всём мире, как полагал Карл Маркс. Она может вначале произойти и в одной, отдельно взятой стране. Эта страна затем поможет революции и в других странах.

О классовой морали

«Наша нравственность подчинена вполне интересам классовой борьбы пролетариата. Наша нравственность выводится из интересов классовой борьбы пролетариата и освобождения всех трудящихся от гнета капиталистов». Ленин утверждал, что нравственность — это то, что служит разрушению старого эксплуататорского общества и объединению всех трудящихся вокруг пролетариата, созидающего новое общество коммунистов: этичность необходимо проверять и доказывать, служит ли то или иное действие делу революции, полезно ли оно делу рабочего класса.

О социальной справедливости и равенстве

Для В. И. Ленина как практика революционной борьбы достижение социальной справедливости было концентрированным выражением всей его деятельности, но понимал он её, прежде всего, в практическом аспекте, как разрушение эксплуататорских отношений, постепенный процесс уничтожения классовых различий, что позволило бы всем трудящимся, независимо от их социального статуса в иерархии власти, участвовать в управлении государством, получать равный доступ, примерно одинаковую долю общественного богатства и общественных благ: "справедливости и равенства, следовательно, первая фаза коммунизма (социализм) дать ещё не может: различия в богатстве останутся и различия несправедливые, но невозможна будет эксплуатация человека человеком, ибо нельзя захватить средства производства, фабрики, машины, землю и прочее в частную собственность (Ленин В. И. ПСС, Т.33, стр.93).

Общественные преобразования. Реформа оплаты труда

18 ноября 1917 года Советом народных комиссаров по проекту В. И. Ленина было принято постановление, ограничивающее жалованье народных комиссаров 500 рублями в месяц и предписывающее Министерству финансов и комиссарам «урезать все непомерно высокие жалованья и пенсии». Декретом Совета народных комиссаров от 27 июня 1918 года устанавливался максимальный размер оплаты труда: для специалистов — 1200 рублей, народных комиссаров — 800 рублей, что примерно уравнивало высший эшелон власти и квалифицированных рабочих в оплате труда. В 1920 году было принято постановление ВЦИК, устанавливающее единую тарифную сетку для всех руководителей, максимальный размер оплаты их труда не должен был превышать размер зарплаты квалифицированного рабочего, были установлены верхний и нижний допустимый уровень оплаты труда: госминимум и партмаксимум. На третьем съезде профсоюзов (апрель 1920) была утверждена новая система оплаты труда, согласно которой оклад специалиста не мог превышать оклад неквалифицированного рабочего более, чем в 3,5 раза, при этом отменялась дискриминация женщин и уравнивалась оплата женского и мужского труда. В Советской России впервые в мире был законодательно утверждён восьмичасовой рабочий день. Декретом от 14 июня 1918 г. «Об отпусках» все трудящиеся впервые в истории России получили гарантированное государством право на отпуск — всё это способствовало повышению производительности труда и убеждению большинства населения в том, что новая власть имеет своей главной целью заботу об улучшении условий жизни трудящихся. Впервые в истории России трудящиеся получили право на пенсионное обеспечение по старости. Данная система способствовала формированию социальной однородности советского народа, имеющего общую гражданскую идентичность; она постоянно развивалась на основании многих критериев, где одним из основных была оценка реального вклада гражданина в трудовую и общественную жизнь страны.

Право на образование

Важнейшим элементом преодоления социального неравенства и построения нового общества для В. И. Ленина было развитие образования, обеспечение равного доступа к образованию для всех трудящихся, независимо от их национального происхождения и гендерных различий (Образование в СССР). В октябре 1918 года введено по предложению В. И. Ленина «Положение о единой трудовой школе РСФСР», которое вводило бесплатное и совместное обучение детей школьного возраста. Современные исследователи отмечают, что коммунистическая атака на систему распределения научных статусов началась в 1918 году и дело заключалось не столько в 'перевоспитании буржуазной профессуры', сколько в установлении равного доступа к образованию и уничтожению сословных привилегий, к числу которых относилась и привилегия быть образованным. Ленинская политика в сфере образования, обеспечение его доступности для всех групп трудящихся послужили основой тому, что в 1959 году политические оппоненты СССР полагали, что советская система образования, особенно по инженерно-техническим специальностям, занимает лидирующее положение в мире.

Право на здравоохранение

Ленинская политика в сфере здравоохранения, основанная на принципах бесплатности и равнодоступности медицинской помощи для всех социальных групп населения, способствовала тому, что медицина в СССР признавалась одной из лучших в мире.

Социалистическая демократия

Согласно исследователям (Белл Д.), важнейшим критерием демократичности общества служит открытость его социальной структуры, способность создать равные возможности для продвижения наиболее талантливых представителей социальных низов в элиту страны. Участие широких масс трудящихся в управлении государством являлось одной из основных задач революции. Декрет ВЦИК и СНК (РСФСР) от 11 ноября 1917 г. «Об уничтожении сословий и гражданских чинов», подписанный Лениным, ликвидировал все сословные привилегии и ограничения и провозгласил равенство граждан. Ленин полагал, что «мы знаем, что любой чернорабочий и любая кухарка не способны сейчас же вступить в управление государством, но мы требуем немедленного разрыва с тем предрассудком будто управлять государством, нести будничную ежедневную работу управления в состоянии только богатые или из богатых семей взятые чиновники» (В. И. Ленин. Удержат ли большевики государственную власть, 1917). «Капитализм душил, подавлял, разбивал массу талантов в среде рабочих и трудящихся крестьян. Таланты эти гибли под гнетом нужды, нищеты, надругательства над человеческой личностью. Наш долг теперь найти эти таланты и приставить их к работе» (В. И. Ленин, ПСС, 4-е изд., Т.30, с.54)
Многое из того, что планировал сделать Ленин по построению механизма обновления советской элиты, демократизации государственного аппарата, его подконтрольности обществу, не было осуществлено, в частности, расширение ЦК за счет представителей рабочих и крестьян, организация рабоче-крестьянского контроля за деятельностью Политбюро (Как нам реорганизовать Рабкрин), но введённый Лениным критерий рабоче-крестьянского происхождения как одного из основных условий продвижения по социальной лестнице, всемерное поощрение выдвижения рабочих и крестьян в государственный аппарат (институт выдвиженцев), — открыли возможности по продвижению к высшим статусным позициям в обществе.



https://ria.ru/revolution_spravka/20170414/1491767713.html
Владимир Ильич Ленин на празднике войск Всевобуча. 1919 год. Советский государственный и политический деятель, теоретик марксизма, основатель Коммунистической партии и Советского социалистического государства в России Владимир Ильич Ульянов (Ленин) родился 22 апреля (10 апреля по старому стилю) 1870 года в Симбирске (ныне Ульяновск) в семье инспектора народных училищ, ставшего потомственным дворянином. Его старший брат Александр — революционер-народоволец, в мае 1887 года был казнен за подготовку покушения на царя. В том же году Владимир Ульянов окончил Симбирскую гимназию с золотой медалью, был принят в Казанский университет, но через три месяца после поступления был исключен за участие в студенческих беспорядках. В 1891 году Ульянов экстерном окончил юридический факультет Петербургского университета, после чего работал в Самаре в должности помощника присяжного поверенного. В августе 1893 года он переехал в Санкт-Петербург, где вступил в марксистский кружок студентов Технологического института. В апреле 1895 года Владимир Ульянов выехал за границу и познакомился с группой "Освобождение труда", созданной в Женеве русскими эмигрантами во главе с Георгием Плехановым. Осенью того же года по его инициативе и под его руководством марксистские кружки Петербурга объединились в единый "Союз борьбы за освобождение рабочего класса". В декабре 1895 года Ульянов был арестован полицией. Провел более года в тюрьме, затем выслан на три года в село Шушенское Минусинского уезда Красноярского края под гласный надзор полиции. Участниками "Союза" в 1898 году в Минске был проведен первый съезд Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП). Находясь в ссылке, Владимир Ульянов продолжал теоретическую и организационную революционную деятельность. В 1897 году издал работу "Развитие капитализма в России", где пытался оспорить взгляды народников на социально-экономические отношения в стране и доказать, что в России назревает буржуазная революция. Познакомился с работами ведущего теоретика немецкой социал-демократии Карла Каутского, у которого заимствовал идею организации русского марксистского движения в виде централизованной партии "нового типа". После окончания срока ссылки в январе 1900 года выехал за границу (последующие пять лет жил в Мюнхене, Лондоне и Женеве). Там, вместе с Георгием Плехановым, его соратниками Верой Засулич и Павлом Аксельродом, а также своим другом Юлием Мартовым, Владимир Ульянов начал издавать социал-демократическую газету "Искра". С 1901 года он стал использовать псевдоним "Ленин" и с тех пор был известен в партии под этим именем. В 1903 году на II съезде российских социал-демократов в результате раскола на меньшевиков и большевиков Ленин возглавил "большинство", создав затем большевистскую партию. С 1905 года по 1907 год Ленин нелегально жил в Петербурге, осуществляя руководство левыми силами. С 1907 года по 1917 год находился в эмиграции, где отстаивал свои политические взгляды во II Интернационале. В начале Первой мировой войны, находясь на территории Австро-Венгрии, Ленин был арестован по подозрению в шпионаже в пользу Российского правительства, но благодаря участию австрийских социал-демократов был освобожден. После освобождения уехал в Швейцарию, где выдвинул лозунг о превращении империалистической войны в войну гражданскую. Владимир Ильич Ленин произносит речь с трибуны на Красной площади в день празднования I-ой годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. Весной 1917 года Ленин вернулся в Россию. 17 апреля (4 апреля по старому стилю) 1917 года, на следующий день после прибытия в Петроград, он выступил с так называемыми "Апрельскими тезисами", где изложил программу перехода от буржуазно-демократической революции к социалистической, а также начал подготовку вооруженного восстания и свержения Временного правительства. С апреля 1917 года Ленин становится одним из главных организаторов и руководителей Октябрьского вооруженного восстания и установления власти Советов. В начале октября 1917 года он нелегально переехал из Выборга в Петроград. 23 октября (10 октября по старому стилю) на заседании Центрального Комитета РСДРП(б) по его предложению была принята резолюция о вооруженном восстании. 6 ноября (24 октября по старому стилю) в письме к ЦК Ленин потребовал немедленного перехода в наступление, ареста Временного правительства и захвата власти. Для непосредственного руководства вооруженным восстанием вечером он нелегально прибыл в Смольный.




На следующий день, 7 ноября (25 октября по старому стилю) 1917 года в Петрограде произошло восстание и захват государственной власти большевиками. На открывшемся вечером заседании второго Всероссийского съезда Советов было провозглашено советское правительство — Совет Народных Комиссаров (СНК), председателем которого стал Владимир Ленин. Съездом были приняты первые декреты, подготовленные Лениным: о прекращении войны и о передаче частной земли в пользование трудящихся. "Ленин на Всероссийском субботнике в Кремле". По инициативе Ленина в 1918 году был заключен Брестский мир с Германией. После переноса столицы из Петрограда в Москву с марта 1918 года Ленин жил и работал в Москве. Его личная квартира и рабочий кабинет размещались в Кремле, на третьем этаже бывшего здания Сената. Ленин избирался депутатом Моссовета. Весной 1918 года правительство Ленина начало борьбу против оппозиции закрытием анархистских и социалистических рабочих организаций, в июле 1918 года Ленин руководил подавлением вооруженного выступления левых эсеров. Противостояние ужесточилось в период Гражданской войны, эсеры, левые эсеры и анархисты, в свою очередь, наносили удары по деятелям большевистского режима; 30 августа 1918 года было совершено покушение на Ленина. Во время Гражданской войны Ленин стал инициатором и идеологом политики "военного коммунизма". Он одобрил создание Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ВЧК), широко и бесконтрольно применявшей методы насилия и репрессий. Владимир Ильич Ленин в своем рабочем кабинете в Кремле. С окончанием Гражданской войны и прекращением военной интервенции в 1922 году начался процесс восстановления народного хозяйства страны. С этой целью по настоянию Ленина был отменен "военный коммунизм", продовольственная разверстка была заменена продовольственным налогом. Ленин ввел так называемую новую экономическую политику (НЭП), разрешившую частную свободную торговлю. В то же время он настаивал на развитии предприятий государственного типа, на электрификации, на развитии кооперации. В мае и декабре 1922 года Ленин перенес два инсульта, однако продолжал диктовать заметки и статьи, посвященные партийным и государственным делам. Третий инсульт, последовавший в марте 1923 года, сделал его практически недееспособным. 21 января 1924 года Владимир Ленин скончался в подмосковном поселке Горки. 23 января гроб с его телом был перевезен в Москву и установлен в Колонном зале Дома Союзов. Официальное прощание проходило в течение пяти дней. 27 января 1924 года гроб с забальзамированным телом Ленина был помещен в специально построенном на Красной площади Мавзолее по проекту архитектора Алексея Щусева. В годы советской власти на различных зданиях, связанных с деятельностью Ленина, были установлены мемориальные доски, в городах установлены памятники вождю. Были учреждены: орден Ленина (1930), премия имени Ленина (1925), Ленинские премии за достижения в области науки, техники, литературы, искусства, архитектуры (1957). В 1924-1991 годах в Москве работал Центральный музей Ленина. Именем Ленина был назван ряд предприятий, учреждений и учебных заведений. В 1923 году ЦК РКП(б) создал Институт В И. Ленина, а в 1932 году в результате его объединения с Институтом Маркса и Энгельса был образован единый Институт Маркса — Энгельса — Ленина при ЦК ВКП(б) (позднее он стал называться Институтом марксизма-ленинизма при ЦК КПСС). В Центральном партийном архиве этого института (ныне — Российский государственный архив социально-политической истории) хранится более 30 тысяч документов, автором которых является Владимир Ленин. Ленин был женат на Надежде Крупской, которую знал еще по петербургскому революционному подполью. Они обвенчались 22 июля 1898 года во время ссылки Владимира Ульянова в село Шушенское.

Сергей Ленин: что сделал математик для Надежды Крупской

https://woman.rambler.ru/
Математик-экономист Сергей Ленин находился в дружеских отношениях с Надеждой Крупской. Поэтому однажды именно к членам его семьи Крупская и обратилась с одной просьбой. С этого момента, как считают некоторые эксперты, Владимир Ульянов и стал Лениным.

Семья Лениных

На тот момент главой семьи Лениных был Николай Егорович — отец Сергея. Николай Егорович являлся крупным помещиком и, по свидетельствам очевидцев, ярым сторонником крепостничества. Говорят, что как-то раз к нему пришла крестьянка, которая попросила Ленина разрешить ей вступить в брак. Николай Егорович очень разозлился и велел поместить несчастную в колодец. Когда через некоторое время крепостную извлекли из воды, помещик спросил у нее: «Все еще хочешь замуж?» Девушка ответила утвердительно. Только тогда Ленин дал свое согласие. У Николая Егоровича было трое детей: Сергей, Николай и Ольга. Николай стал юристом, Сергей — математиком, а Ольга работала в вечерней школе для рабочих. Кстати сказать, Ленин-старший, будучи человеком старой закалки, деятельность дочери не одобрял. Как бы то ни было, именно в школе Ольга и познакомилась с Надеждой Крупской.

Похищение паспорта

В начале ХХ века муж Надежды Крупской Владимир Ульянов собрался в Германию. Он подал документы на выезд. Вот только мысль о том, что ему могут отказать в пересечении границы, не давала будущему вождю пролетариата покоя. Ульянов поделился своими опасениями с Крупской, а та в свою очередь обратилась за помощью к друзьям — семье Лениных. Сергею пришла в голову идея выкрасть паспорт своего отца Николая Егоровича. Тем более что это не составило бы никакого труда. В то время Ленин-старший уже был серьезно болен и мог с минуты на минуту скончаться. Если бы он находился в здравии, то по причине своих политических взглядов вряд ли позволил бы Ульянову воспользоваться документом. В общем, Сергей беспрепятственно похитил паспорт у своего отца, переклеил фотографию, изменил дату рождения и передал его Надежде Крупской.

И Ульянов, и Ленин

Вскоре оказалось, что Ульянов зря волновался. Разрешение на выезд он все-таки получил. Однако расставаться с новым паспортом он был не намерен. Владимир покинул родину с двумя документами: на свое настоящее имя и на имя Николая Егоровича Ленина. Несмотря на то, что многие специалисты считают все произошедшее обыкновенной байкой, некоторые историки уверены в реальности описанных событий. Например, историк Михаил Штейн нисколько не сомневался в том, что все это чистая правда. Доказательством тому может служить тот факт, что через полгода Ульянов написал статью в журнал «Заря» и подписался «Н. Ленин». Кроме того даже сама Надежда Крупская никогда толком не могла объяснить, откуда взялся у ее супруга такой псевдоним. Судьбы же членов семьи Лениных сложились трагично. В 1919 году Николай умер в тюрьме. В том же году Ольга скончалась от оспы. А Сергея убили большевики. Свидетели рассказывали, что его арестовали и отправили к месту будущего заключения. По дороге Сергей захотел присесть в телегу и попросил об этом конвоиров. Но те сочли, что Ленина проще расстрелять. Об этом сообщает Рамблер.







Ленин был равнодушен к женщинам, не имел друзей и жил за счёт матери до 40 лет. 16.04.2017

(Эта статья - полна вранья: главного автор этой статьи так и не понял, наверно еврей-еврейка, поэтому и не видит! В чужом глазу соринку видит, а в своём - бревна не замечает! 21 век - это почти конец жизни Старой Вселенной и нужно было подготовить народ Планеты Земля к переходу на более высокий и нефизический 5й Уровень Сознания! На этом Уровне живут и работают только коммунисты в нефизической форме! Коммунизм - это БАЛАНС во всех его проявлениях! Ленин и был тем человеком, кому удалось направить хоть одну страну - Россию по этому пути! Ему вместе с другими удалось создать Союз таких Республик, несмотря на постоянное сопротивление негативных нечеловеческих цивилизаций, да и многих людей тоже! Когда дело касается Революции, тут не до любовных утех! Ленин был намного более высокой вибрации, чем люди, окружающие его! Таким людям не до сэкса. Я уверена что автор этой статьи ни в тюрьме не сидел, ни в ссылке никогда не был, ни жизнью никогда не рисковал! ЛМ)

https://inosmi.ru/history/20170416/239118431.html
В год, когда исполняется 100 лет с момента Октябрьской революции 1917 года, рассмотрим личные качества ее лидера. Ленин, адвокат, живший в течение многих лет за счет своей матери, всегда находился в окружении женщин, но был сдержан в проявлении чувств к ним. Решительный политик, сыгравший важную роль в свержении царизма… Сегодня мы традиционно представляем себе Владимира Ильича Ульянова (более известного под псевдонимом Ленин) в образе человека с козлиной бородкой. Он был иконой для народа СССР (сначала) и России (потом). Но у вождя мирового пролетариата была и личная жизнь, которая осталась за страницами трудов по истории. В качестве примера можно указать, что Ленин принес любовь к женщинам в жертву революции и его всегда окружали «товарищи» женского пола. Кроме того, этот символ Советского Союза прожил большую часть своей взрослой жизни за счет своей матери, у которой забирал последние средства, и, согласно новой книге о жизни Ульянова-Ленина, не водил дружбы с мужчинами, так как ему были свойственны частые перемены настроения. Такой малоизвестный Ленин (самые скрытые черты его характера) сегодня опять в центре внимания, так как в 2017 году было 100 лет Октябрьской революции 1917 года, когда российский народ сверг царя Николая II, приняв участие в движении, в ходе которого погибло более тысячи человек. И мы бы хотели показать другое лицо этот любопытного персонажа. «Пришли мне все деньги, которые у тебя есть». До революции Ленин не мог похвастаться финансовым благополучием. Скорее наоборот. Известная писательница, журналистка и историк бельгийского происхождения Диан Дюкре (Diane Ducret) сообщает в своей книге «Женщины диктаторов», что до 24 лет наш герой занимался адвокатской практикой в Санкт-Петербурге, но клиентуры у него было так мало, что денег с трудом хватало на еду. В то время в его письмах к матери наиболее часто встречалась такая просьба: «Я уже вышел из своего бюджета и не надеюсь теперь обойтись своими ресурсами. Если можно, пошли мне еще рублей сто». Она никогда не отказывала, если деньги просил сын. Для Марии Александровны будущий вождь революции всегда оставался ребенком. Для него она была готова на все. Но в этом нет ничего удивительного. Ведь больше мужчин в семье не осталось (и отец, и старший брат Владимира Ильича погибли). Мария Александровна продемонстрировала безоговорочную поддержку своему сыну, продав в 1887 году дом, где появились на свет ее дети. Она сделала это, чтобы купить ферму за 7,5 тысяч рублей, надеясь, что Ленин сможет здесь сколотить состояние тяжелым сельскохозяйственным трудом. Но у молодого человека были другие планы. «Мама хотела, чтобы я работал в поле. Я попытался, но у меня не получилось», — рассказывал впоследствии революционер. Наоборот, в 1895 году Володя бросил все и уехал жить в Европу. Как он покрыл эти расходы? Очень просто, с помощью пенсии своей матери. Не было ничего удивительного в том, что во время той поездки он неоднократно отправлял матери письма с просьбой выслать еще денег, помимо прочего, на такие капризы, как покупка книг. «К великому моему ужасу, вижу, что с финансами опять у меня затруднения: соблазн на покупку книг и т. п. так велик, что деньги уходят черт их знает куда. Приходится опять обратиться за вспомоществованием: если можно, пришли мне рублей 50-100», — писал он. И будущий лидер большевиков, действительно, зачитывался трудами великих русских философов. В то время Ленин уже делал первые шаги в политике. Особенно ему не нравилась царская власть. По этой причине, а также потому, что во время своего путешествия в Европу он встречался со многими революционерами, его арестовали в скором времени после возвращения на родину, в сентябре 1895 года. Почти сразу после того, как Ленин вернулся в страну, где родился, его посадили в дом предварительного заключения до суда. В это время его мать и старшая сестра Анна вновь повели себя так, что стало понятно, что Володя для них остается ребенком. Ему передавали костюмы, белье, одеяла и шерстяные жилеты. Голодать Ленину тоже не приходилось. Его мать Мария Александровна постоянно приносила ему еду. Об этом писал будущий организатор революции в ряде писем: «У меня собираются целые запасы: чаем, например, с успехом мог бы открыть торговлю». Это проявляется в одном его послании к сестре: «Хлеба я ем очень мало, стараясь соблюдать некоторую диету, а ты принесла такое необъятное количество, что его хватит, я думаю, чуть не на неделю». Такое же отношение у него было и к вышеупомянутой одежде. «Белья больше не присылай, потому что держать негде», — писал Ленин.
Подавление влечения к женщинам
Проведя в заключении около года, в 1887 году Ленин предстал перед судом и был сослан в Сибирь. Там он пробыл три года, которые прошли не так уж и плохо, так как рядом с ним была одна из его поклонниц — Надежда Крупская. Несмотря на холод и тяжелые условия жизни, эта женщина решила отправиться в ссылку с вождем революции. Они вступили в законный брак летом того же года. Но страсть, вспыхнувшая в начале развития их отношений, долго не продлилась и вскоре переросла в дружбу и сотрудничество. «Вскоре страсть прошла. Казалось, что Ленин на несколько лет подавил свое влечение к женщинам, решив полностью посвятить себя делу революции», — пишет Диан Дюкре. По словам историка, в тот период Надежда Крупская испытала много переживаний в отношении своей женственности. Это чувство усилилось, когда она узнала, что из-за проблем со здоровьем ей непросто будет родить сына своему мужу.
«В Сибири закончилась их интимная жизнь [обоих], но вместо этого их связала крепкая дружба, которая длилась до смерти. С этого времени Владимир ни дня не мог прожить без Надежды», — сообщает Диан Дюкре. Что касается интимной близости, ситуация не изменилась и после освобождения Ленина. Сначала в Цюрихе, потом в Париже они проводили много времени наедине. Но Ленин предпочитал тратить время только на революционную деятельность. Сама Крупская писала об этом в письмах, которые цитирует историк в своем произведении: «Чтобы найти удобный момент и побыть с ним вдвоем, Наде приходилось вытаскивать Ленина в парк за углом». В своих мемуарах женщина не скрывает грусти и скуки, которые ощущала она (иногда), находясь рядом с мужем: «По вечерам мы не знали, как убить время. У нас не было никакого желания оставаться в холодной и неуютной комнате, и мы ходили в кино и в театр». После их переезда во Францию ничего нового не произошло. Было ясно, что Ленин ни капельки не изменился. Например, хотя в то время он стал немного зарабатывать написанием статей, в декабре 1908 года он вновь попросил у матери денег, чтобы снять понравившуюся ему квартиру в Париже. Он продолжал нуждаться в финансовой помощи, хотя ему стукнуло уже почти 40 лет. В последующие месяцы Ленин получал множество посылок от матери, в которых Мария Александровна отправляла ему сало, копченую рыбу, ветчину, горчицу и другие «лакомства».
Странное трио
Какой бы странной ни казалась ситуация Надежде Крупской, во время их пребывания в Париже Ленин завел себе любовницу, не скрывая этого от жены. Новой пассией революционера стала Инесса Арманд — женщина на четыре года младше его, неожиданно очаровавшая нашего героя. Надя прекрасно знала об отношениях Ленина и Инессы: «Арманд была любовницей Ленина, и его жена знала об этом. Миф о вожде революции как о герое с несгибаемыми моральными принципами, который пытались создать в эпоху сталинизма, рушится, уступая место человеку со своими страстями и слабостями». Познакомившись с Инессой, Ленин стал жить с двумя женщинами. Надежда неоднократно предлагала ему остаться со своей новой любовницей. Но революционер отказывался, так как он всегда считал ту, что была его официальной женой, главной опорой в его жизни. Наконец, создалось ощущение, что все трое привыкли к этой странной ситуации. Дюкре назвала Ленина, Надежду Крупскую и Инессу Арманд «трио», связующим звеном в котором был не столько наш герой, сколько дружеские отношения между двумя женщинами. Они, действительно, были близки по духу и разделяли идеи феминизма. Этот странный любовный треугольник хорошо описывается в письме Надежды Крупской:
«Мы все сильно любили Инессу, она всегда была в хорошем настроении. Все казалось более живым и теплым, когда она была рядом». Поддерживая тесные отношения с этими двумя женщинами, выступив с сотнями речей о революции и несправедливости, Ленин стал заметной фигурой, вокруг которой в начале XX века возникло большое количество последователей. Самое интересное заключается в том, что многие из них были женщинами, которые, как утверждает Дюкре, «испытывали к нему гипнотическое притяжение». А наш герой, осознававший, что притягивал противоположный пол подобно магниту. «Без женщин не может быть настоящего массового движения», — любил подчеркивать... он поддерживал более широкое участие женщин в трудовом процессе. Он ни в коем случае не подпал под воздействие учения Фрейда и его последователей, на что чем сам и указывал: «Сейчас наибольшее распространение получила брошюра молодого товарища из Вены о половом вопросе. Глупости! Дискуссия о гипотезах Фрейда придает ей ‘культурную' и даже научную видимость, хотя по сути дела это вульгарная школярская стряпня». Со своей стороны, Ленин обрушился на идею сексуальной свободы. По его мнению, это было ни чем иным, как буржуазной уловкой для удовлетворения низменных инстинктов. «Хотя я и не аскет, эта так называемая ‘новая половая жизнь‘ молодежи — а иногда и людей зрелого возраста — мне кажется совершенно буржуазной, неким продолжением буржуазного борделя. Вы, несомненно, знакомы с этой знаменитой теорией, согласно которой в коммунистическом обществе удовлетворить половые потребности будет столь же простым как выпить стакан воды. Наша молодежь от нее совершенно обезумела».

Революционный вождь даже заявил, что женщины не могут стремиться к сексуальному освобождению, поскольку не обладают «глубокими и разносторонними знаниями по данному вопросу». Знаменитой провозвестнице феминизма Кларе Цеткин он бросил, что никогда не встречал женщину, способную прочитать «Капитал», посмотреть расписание поездов или сыграть в шахматы. Несмотря на все вышесказанное, Ленин обычно был всегда окружен женщинами. Наверное, потому, что он доверял им больше, чем мужчинам, будучи председателем Совета народных комиссаров, на одном заседании мог поддержать одну точку, а затем с легкостью изменить свое мнение. Но это восполнялось множеством дружеских отношений среди женщин».


Тайны последних дней. Как и от чего умер Владимир Ленин



Статья из газеты: АиФ №4 22/01/2014

http://www.aif.ru/society/history/tayny_poslednih_dney_kak_i_ot_chego_umer_vladimir_lenin
После кончины Ленина 21 января 1924 года на траурном заседании Второго съезда Советов было принято решение соорудить Мавзолей у Кремлёвской стены. К 27 января, дню похорон вождя, временный деревянный мавзолей по проекту Щусева был возведен. В 23-м году на Ленина было больно смотреть. «Аргументы и факты» продолжают рассказ о по­следнем годе жизни, болезни и «приключениях» тела вождя мирового пролетариата (начало - в № 3 «АиФ»). Владимир Ильич Ленин (1870-1924) в рабочем кабинете в Кремле, 16 октября 1918 года.




Tайны кремлёвской квартиры Ленина. Как жил и работал вождь революции




Первый звоночек о недуге, который в 23-м превратил Ильича в немощного и слабоумного человека, а вскоре свёл в могилу, прозвенел в 1921 году. Страна преодолевала по­следствия гражданской войны, руководство металось от военного коммунизма к новой экономической политике (НЭП). А руководитель советского правительства Ленин, каждое слово которого жадно ловила страна, начал жаловаться на головные боли и быструю утомляемость

(Ленин носил в себе отравленную пулю, одну из пуль не вытащили намерено, яд сводил его с ума - смерть и была результатом этой пули! Смерть Ленина была запланирована! ЛМ).

Позже к этому добавляются онемение конечностей, вплоть до полного паралича, необъяснимые приступы нервного возбуждения, во время которых Ильич машет руками и несёт какую-то чепуху...  Доходит до того, что с окружающими Ильич «общается» с помощью всего трёх слов: «вот-вот», «революция» и «конференция». В 23-м году Политбюро уже обходилось без Ленина. «Издаёт какие-то неясные звуки». Врачей Ленину выписывают аж из Германии. Но ни «гаст­арбайтеры» от медицины, ни отечественные светила науки никак не могут поставить ему диагноз. Илья Збарский, сын и ассистент биохимика Бориса Збарского, который бальзамировал тело Ленина и долгое время возглавлял лабораторию при Мавзолее, будучи знаком с историей болезни вождя, так описывал ситуацию в книге «Объект № 1»: «К концу года (1922-го. - Ред.) состояние его заметно ухудшается, он вместо членораздельной речи издаёт какие-то неясные звуки. После некоторого облегчения в феврале 1923 г. наступает полный паралич правой руки и ноги... Взгляд, прежде проницательный, становится невыразительным и отупевшим. Приглашённые за большие деньги немецкие врачи Фёрстер, Клемперер, Нонне, Минковский и русские профессора Осипов, Кожевников, Крамер снова в полной растерянности». Весной 1923 года Ленина перевозят в Горки - фактически умирать. «На фотографии, сделанной сестрой Ленина (за полгода до смерти. - Ред.)...

Он не может говорить, ночью и днём его мучают кошмары, временами он кричит... На фоне некоторого облегчения 21 января 1924 года Ленин чувствует общее недомогание, вялость... Осмотревшие его после обеда профессора Фёрстер и Осипов не обнаруживают никаких тревожных симптомов. Однако около 6 часов вечера состояние больного резко ухудшается, появляются судороги... пульс 120-130. Около половины седьмого температура поднимается до 42,5°С. В 18 часов 50 минут... врачи констатируют смерть». Широкие народные массы близко к сердцу приняли кончину вождя мирового пролетариата. Ещё утром 21 января Ильич сам оторвал страничку перекидного календаря. Причём видно, что сделал это именно левой рукой: правая у него была парализована. На снимке: Феликс Дзержинский и Климент Ворошилов у гроба Ленина. Что же случилось с одной из самых неординарных фигур своего времени? В качестве возможных диагнозов врачи обсуждали эпилепсию, болезнь Альцгеймера, рассеянный склероз и даже отравление свинцом от пули, выпущенной Фанни Каплан в 1918 г. Одна из двух пуль - её извлекли из тела лишь после смерти Ленина - отколола часть лопатки, задела лёгкое, прошла в непосредственной близости от жизненно важных артерий. Это якобы тоже могло вызвать преждевременный склероз сонной артерии, масштаб которого стал ясен лишь во время вскрытия. Выдержки из протоколов в своей книге приводил академик РАМН Юрий Лопухин: склеротиче­ские изменения в левой внутренней сонной артерии Ленина в её внутричерепной части были такими, что по ней просто не могла течь кровь - артерия превратилась в сплошной плотный белесоватый тяж. Вучетич мыслил масштабно. Ленин с нами. Монументы творцу революции несокрушимы.


«Мощи под коммунистическим соусом»




Тем временем ещё при живом Ильиче его соратники начали подковёрную борьбу за власть. К слову, есть версия, зачем 18-19 октября 1923 года больной и частично обездвиженный Ленин единственный раз выбрался из Горок в Москву. Формально - на сельскохозяйственную выставку.
Но зачем на целый день заезжал в кремлёвскую квартиру? Публицист Н. Валентинов-Вольский, эмигрировавший в США, писал: Ленин в своих личных бумагах искал компрометировавшие Сталина документы. Но бумаги, видимо, кто-то уже «проредил». Ещё при живом вожде члены Политбюро осенью 23-го года начали живо обсуждать его похороны. Понятно, что церемония должна быть величественной, но что делать с телом - кремировать по пролетарской антицерковной моде или по последнему слову науки забальзамировать? «Мы... вместо икон повесили вождей и постараемся для Пахома (простого деревен­ского мужика. - Ред.) и «низов» открыть мощи Ильича под коммунистическим соусом», - писал в одном из частных писем идеолог партии Николай Бухарин. Впрочем, поначалу речь шла лишь о процедуре прощания. Поэтому проводивший вскрытие тела Ленина Абрикосов 22 января провёл и бальзамирование - но обычное, временное. «...Вскрывая тело, ввёл в аорту раствор, состоявший из 30 частей формалина, 20 частей спирта, 20 частей глицерина, 10 - хлористого цинка и 100 - воды», - поясняет И. Збарский в книге. 90 лет со дня смерти вождя. Чего мы не знали о Ленине. 23 января гроб с телом Ленина при большом стечении народа, собравшегося, несмотря на лютый мороз, грузят в траурный состав (локомотив и вагон сейчас в музее при Павелецком вокзале) и везут в Москву, в Колонный зал Дома союзов. В это время у Кремлёвской стены на Красной площади для обустройства усыпальницы и фундамента первого Мавзолея динамитом крошат глубоко промёрзшую землю. В газетах того времени сообщалось, что за полтора месяца Мавзолей посетили около 100 тыс. человек, но у дверей по-прежнему выстраивается огромная очередь. А в Кремле начинают судорожно думать, что делать с телом, которое в начале марта начинает стремительно терять презентабельный вид...




Video: Сталин: от бандита до вождя. Рассекреченные секретные архивы показали правду! Jul 31, 2017. В наше время многие готовы простить Сталину его преступления за победу в Великой Отечественной Войне и небывалый промышленный рост государства.
Но все ли мы действительно знаем про этого человека? Это видео приподнимает завесу тайны над личностью Сталина и рассказывает каким человеком на самом деле был "вождь народов" и как он добился своего положения.

https://www.youtube.com/watch?v=Ut4OvMJlstY

Video: Смерть Сталина. Как умирал один из самых могущественных людей ХХ века. Последние дни диктатора. Mar 20, 2017. 5 марта 1953 года умер Иосиф Сталин – один из самых одиозных диктаторов XX века. Вместе с ним ушла целая эпоха террора и репрессий. В считанные месяцы после кончины Сталина его вчерашние товарищи, ходившие перед "вождем" по струнке долгие годы, развенчали культ его личности и взяли курс на "оттепель". СССР, конечно, остался тоталитарным государством, но таких массовых репрессий, как при Сталине уже не было никогда. Согласно официальной версии Иосиф Джугашвили скончался от кровоизлияния в мозг в возрасте 73 лет. Но не все в этой истории так просто и прозрачно. Исследователи выдвигали несколько версий, согласно которым ближайшее окружение диктатора прямо или косвенно причастно к его смерти.
https://www.youtube.com/watch?v=ClpLbHR0xNAi



Террористка номер один. Кем на самом деле была еврейка Фанни Каплан?




http://www.aif.ru/society/history/terroristka_nomer_odin_kem_na_samom_dele_byla_fanni_kaplan
30 августа 1918 года в Москве было совершено покушение на Владимира Ленина. Фанни Каплан в 1918 году. Акатуйская тюрьма в 1891 году. Это женщина  в советское время стала символом «абсолютного зла». Чем сильнее рос в стране авторитет личности Ленина, тем демоничнее выглядела фигура той, что подняла руку на вождя мирового пролетариата. И наоборот, у тех, кому Советская власть была не по сердцу, персона маленькой женщины, пытавшейся уничтожить коммунистического тирана, вызывала глубокое уважение.

Так кто же такая на самом деле еврейка Фанни Каплан и почему она стреляла в Ленина? Родилась она на Украине, в Волынской губернии, 10 февраля 1890 года. Отцом её был Хаим Ройтблат, работавший учителем в еврейской начальной школе. Будущую террористку тогда звали Фейга Хаимовна Ройтблат. Глубоко религиозная еврейская семья, в которой, помимо Фейги, было ещё семеро детей, не была зажиточной. И это ещё мягко сказано. Перспектив у бедной еврейской девочки в царской России, где антисемитизм в ту пору был возведён практически в ранг государственной политики, было не особенно много. Поэтому ничего удивительного нет в том, что подростком Фейга оказалась вовлечена в деятельность революционных кружков. Более всего её тянуло к анархистам. Именно в их рядах 15-летняя девушка встретила первую русскую революцию. Своё настоящее имя она сменила на псевдоним Фанни Каплан, обзавелась партийной кличкой «Дора» и с головой окунулась в революционную борьбу. Пыл девушки дополняло и чувство влюблённости — её избранником стал соратник по борьбе Виктор Гарский, он же Яков Шмидман. Вместе они готовили крупный теракт — покушение на киевского генерал-губернатора Сухомлинова. Если Гарский имел за плечами определённый опыт, то для Фанни эта акция должна была стать дебютом. Однако всё закончилось полным провалом. 22 декабря 1906 года в киевской гостинице «Купеческая» произошёл мощный взрыв. Прибывшие на место жандармы обнаружили на месте взрыва раненую женщину, которой и была Фанни Каплан. Опытным профессионалам не составило труда определить, что взорвалось самодельное устройство. Как именно это произошло и кто был виноват, неизвестно. Однако Гарский, бросив соратницу и возлюбленную, сбежал. Фанни же попала в руки к жандармам с контузией, ранениями руки и ноги, да ещё и в номере её был найден пистолет.

Десять лет ада




Царские власти к тому моменту не церемонились в средствах подавления революционных выступлений. 16-летнюю Фанни Каплан ждал суд, который приговорил её к смертной казни. Однако, учитывая возраст, смерть ей заменили бессрочной каторгой. Надо сказать, что на допросах Фанни показала характер, ничего не рассказав ни о предавшем её возлюбленном, ни о других соратниках. А дальше было Забайкалье, Мальцевская каторжная тюрьма, а затем самая страшная в России Акатуйская каторга. Вот так девушка, не успевшая ничего увидеть в жизни, ничем не проявившая себя в революции, оказалась в самом настоящем земном аду. Последствия ранения и непосильный труд привели к тому, что Фанни в январе 1909 года полностью ослепла. Она пыталась покончить с собой, но это ей не удалось. Тюремная администрация, убедившись, что девушка не симулирует потерю зрения, дала ей некоторые послабления в работе. Спустя три года зрение частично восстановилось. Удивительно, но на каторге Фанни продолжала думать о политике. На неё серьёзно повлияли другие заключённые, в первую очередь эсерка Мария Спиридонова. Именно она в 1918 году, незадолго до покушения на Ленина, поднимет в Москве мятеж левых эсеров против большевиков, который потерпит неудачу. Фанни Каплан отныне считает себя не анархисткой, а эсером. Впрочем, для осуждённой к бессрочной каторге есть ли разница? Свободу ей, как и другим политзаключённым, принесла Февральская революция. Попав на каторгу 16-летней, она освободилась в возрасте 27 лет. Впрочем, те, кто видел её после освобождения, считали её глубокой старухой — сказывались непосильный труд на рудниках и последствия ранения. От Ульянова до Ульяноваю Ни дома, ни семьи нет — родные Фанни ещё в 1911 году перебрались в Америку. Самыми близкими для неё были те, с кем она прошла каторгу. Временное правительство позаботилось об узнице царизма — она получила путёвку в Евпаторию, где открылся санаторий для бывших политкаторжан. Там летом 1917 года поздоровевшая и повеселевшая Фанни повстречалась с Ульяновым. Но не с Владимиром, а с его родным братом Дмитрием. Об отношениях Фанни и брата вождя спорят до сих пор, но точно известно одно — благодаря Ульянову-младшему Каплан получила направление в харьковскую глазную клинику доктора Гиршмана. Операция в Харькове помогла — Каплан стала лучше видеть. В Крыму она устраивается на работу заведующей курсами по подготовке работников волостных земств. Вряд ли это было то, о чём мечтала Фанни. Но она была уверена, что её судьба ещё переменится. Вот соберётся Учредительное Собрание, в котором большинство будет у эсеров, и тогда…
Но в октябре 1917 года грянула большевистская революция, которая нарушила все планы как эсеров в целом, так и Фанни в частности. Штурм Зимнего дворца, октябрь 1917 года. В феврале 1918 года, когда стало ясно, что никакого Учредительного Собрания точно не будет, Каплан решила действовать. Если на заре своей революционной карьеры она не убила генерал-губернатора, то почему не восполнить это упущение, убив Ленина. Для партии эсеров индивидуальный террор был обычным методом борьбы, так что единомышленников у Фанни среди товарищей по партии было более чем достаточно. Да и обстановка была чрезвычайно острой — Брестский мир с Германией заставил многих отвернуться от большевиков, а разгром выступления левых эсеров в июле 1918 года породил немало тех, кто хотел свести с Лениным и другими видными большевиками не только политические, но и личные счёты. Для прошедшей через каторжный ад женщины без семьи и детей вновь поставить жизнь на карту было обычным делом. Тем более что шансы на успех были весьма большими.

В шаге от успеха

Современного представления об охране первых лиц в ту пору не было. За полвека до покушения на Ленина Александр II едва не схватил пулю от террориста Дмитрия Каракозова. Спасла царя не охрана, а вмешательство случайного прохожего. Не уберегла охрана и австрийского эрцгерцога Фердинанда, чья гибель повлекла начало Первой мировой войны. Да и сам Ленин, чудом выживший в августе 1918 года, едва не погиб полгода спустя. Его машину остановили обыкновенные грабители, выкинули вождя пролетариата вместе с водителем на улицу и уехали прочь. В этих условиях убить даже известного политика мог любой решительный человек, а уж чего-чего, а решимости Фанни Каплан было не занимать. Не было помехой и слабое зрение — стрелять-то было нужно с небольшого расстояния. Напустила тумана и сама Фанни Каплан, при задержании признавшая вину, но не рассказавшая ничего о тех, кто ей помогал. Ничего удивительного — она так же молчала и за 12 лет до этого, после взрыва в Киеве. В тот вечер Ленин, как и другие большевистские лидеры, выступал на пятничных митингах на заводах. Утром в Петрограде террористом Леонидом Каннегисером был убит глава петроградской ЧК  Моисей Урицкий. Несмотря на это, Ленин свои планы не изменил. Блистательный оратор, Ленин выступил на митинге на заводе Михельсона и в окружении рабочих двинулся к выходу. Он уже собирался садиться в автомобиль, когда к нему с вопросом обратилась женщина. Пока Ленин общался с ней, сзади к нему подошла Каплан и произвела три выстрела. Две пули попали в шею и в руку лидера большевиков, третья задела разговаривавшую с ним женщину. Тяжелораненого Ленина отправили в Кремль, Каплан задержали спустя несколько минут. По словам свидетелей, Фанни сказала: «Я исполнила свой долг и умру с доблестью». На допросах она настаивала, что действовала в одиночку. Долгого следствия не было, что заставляет некоторых исследователей уверять, будто Фанни слишком много знала, и от неё поспешили избавиться. Но, возможно, всё проще — разъярённые убийством Урицкого и покушением на Ленина большевики официально объявили о начале «красного террора», который должен был ударить по их идеологическим и классовым врагам. В этой ситуации обременять себя судебно-следственными церемониями они не собирались. 3 сентября 1918 года председатель ВЦИК Яков Свердлов отдал устный приказ: Каплан расстрелять. Комендант Кремля Павел Мальков вывел Фанни Каплан во двор авто-боевого отряда имени ВЦИК, где лично расстрелял её под шум заведённых машин. Тело Фанни затолкали в бочку из-под смолы, облили бензином и сожгли у стен Кремля. Не избалованная славой при жизни, Фанни Каплан стала знаменитой после смерти. Для советских людей она стала «террористкой номер один».

Тайны кремлёвской квартиры Ленина. Как жил и работал вождь революции. 15/01/2014





Владимир Ильич Ленин (1870-1924) в рабочем кабинете в Кремле, 16 октября 1918 года.




http://www.aif.ru/society/history/tayny_kremlevskoy_kvartiry_lenina_kak_zhil_i_rabotal_vozhd_revolyucii
Вождь мирового пролетариата скромно жил и изнуряюще работал в 300-метровом жилье в Москве. Владимир Ильич Ленин (1870-1924) в рабочем кабинете в Кремле, 16 октября 1918 года. 90 лет назад, 21 января 1924 года, умер Владимир Ленин, один из самых ярких политических лидеров XX века. О последних годах жизни «вождя мирового пролетариата», после того как советское правительство переехало из Петрограда в Москву, - в материале «АиФ». Кладовая секретов. Московский Кремль до сих пор полон тайн. Спецоперация. О планах переезда в Москву Ленин сообщил членам Совнаркома (СНК) на совещании 26 февраля 1918 года. Интересно, что на следующий день, после того как решение о переезде было принято, газеты опубликовали сообщение властей: «Все слухи об эвакуации из Петрограда СНК и ЦИК (Центральный исполнительный комитет. - Ред.) совершенно ложны. СНК и ЦИК остаются в Петрограде и подготовляют самую энергичную оборону Петрограда...» Но на небольшой станции Цветочная площадка уже полным ходом шла секретная подготовка железнодорожного спецсостава. 10 марта 1918 года в 22 часа поезд № 4001 под охраной 200 латышских стрелков отправился в Москву. Дорога заняла почти сутки, а стрелки по приезде взяли под охрану новую резиденцию советского правительства - Кремль. К слову, тут же, в Кремле, часть новой советской элиты и поселилась.






Причём некоторые деятели - Яков Свердлов, Алексей Рыков, председатель ВСНХ Валериан Оболенский (Осинский), глава ВЧК Феликс Дзержинский, в то время нарком по делам национальностей Иосиф Сталин и др. - в разное время жили непосредственно в царском Большом Кремлёвском дворце. К концу 1918 года во дворце официально были прописаны 59 человек. Всего в Кремле к середине лета 1918 года постоянно проживали более 1100 человек.




Коридор-библиотека. Впрочем, по большей части это были ещё дворцовые служащие, монахи и священно­служители двух расположенных на территории Кремля монастырей. Жилья для «новеньких» не хватало, поэтому 20 июля Совнарком принял постановление: «...В семидневный срок выселить из Кремля всех лиц, не служащих в советских учреждениях, разрешая выселяемым взять с собой только (личные) домашние вещи. Освободившиеся таким образом помещения предоставить для жилья советским служащим». Решение выселить из Кремля Сергея Бартенева, историка и исследователя кремлёвской крепости, - хоть и с выражением большого сожаления - принимал лично председатель Совнаркома Ленин. Для вывоза вещей и уникальной библиотеки он выделил историку свою машину. Кстати, в распоряжении большевиков были автомобили из собственного гаража Его Императорского Величества Николая II и машины, которые после Февральской революции 1917 года отбирали у богатых граждан бывшей империи ещё по распоряжению Временного правительства. За семьёй Ленина были закреплены французские «Тюрка-Мери», «Рено» и британский «Роллс-Ройс». Ими Ленин пользовался и для поездок за пределы Москвы. В архивах гаража особого назначения есть забавный документ: во время поездки в Архангельское застрявший в снегу автомобиль особого гаража выручили крестьяне. За помощь им пришлось заплатить пять рублей. Кстати, дважды ленинские машины... угоняли. Ещё в Питере в 1918 году «Тюрка-Мери» увели прямо от главного подъезда Смольного. Как выяснилось, ворами были сотрудники пожарной охраны Смольного, они хотели перепродать машину в Финляндии. В московских Сокольниках в 1919 году банда Яшки Кошелька, вытащив на снег водителя, охранника, самого Ленина, в котором не признали главу государства, и его сестру Марию Ильиничну, отобрала вещи, оружие и машину. Авто - «Рено-40» - быстро нашли и на этот раз, а бандитов поймали и расстреляли.







Комната Н.Крупской. Тем временем сам Ленин после переезда на некоторое время поселился в Кремле в так называемых Кавалерских корпусах (два из них снесли во время строительства Дворца съездов). Но уже осенью переехал в специально подготовленную для него квартиру в здании кремлёвского Сената, в кабинетах которого царских столоначальников сменили чиновники советского правительства. Чтобы устроить квартиру Ленину, на третьем этаже здания переиначили его планировку. По соседству оборудовали приёмную, зал заседаний политбюро, рабочий кабинет Ленина, рядом с которым разместили коммутатор и телефонистов.









Комната В. Ленина. Ильич с печкой. Квартира получилась вполне просторная. Спальня самого Ильича около 18 м2 плюс тамбур. По соседству жила жена вождя Надежда Крупская. В самой большой комнате - около 55 м2 - была гостиная. Здесь же иногда оставалась ночевать старшая сестра Ленина Анна Елизарова-Ульянова, которая в 1919 году, похоронив мужа, осталась одна. Будучи в 1918-1921 годах начальником отдела защиты детства в Наркомсобесе и Наркомпросе, она жила рядом с Кремлём, на Манежной улице. Ещё одну комнату занимала младшая сестра Ленина Мария Ильинична - Маняша. В отличие от старшей сестры личная жизнь у младшей и вовсе не задалась. 5 июля 1918 года. Ленин с сестрой Маняшей идут в Большой театр на V съезд Советов. В 20-е годы она была влюблена в Николая Бухарина (в 1924-1929 годах член Политбюро ЦК ВКП (б). А он ей... дарил свои книги. Между прочим, пространные подписи Бухарина в подаренных Маняше книгах - почти единственный образец почерка советского деятеля, которого обвинили в «правом уклонизме» и расстреляли в 1938 году. Книги Ленина, Крупской и Марии Ильиничны вместе со многими другими вещами из кремлёвской квартиры хранятся в музее в подмосковных Горках - кремлёвская квартира Ленина не пережила капитального ремонта в здании Сената в 1994-1995 годах.




Столовая. Между тем в квартире была своя кухня, комната для горничной и совмещённый санузел, оборудованный ванной, душевым шлангом и - большая редкость по тем временам - ватерклозетом. Впрочем, отопление в здании в то время ещё было печным, в квартире было несколько обычных печек. Зато в декабре 1918 года для Ленина сделали первый в Кремле лифт: после августовского покушения Фанни Каплан во время поездки вождя на завод Михельсона ему было сложновато подниматься на 3-й этаж по лестнице. Ещё один лифт позволял обитателям квартиры попадать прямо на крышу, где была оборудована беседка. Впрочем, обставлена ленинская квартира была по нынешним меркам скромно. Комната М. Ульяновой. Во дворах - отбросы. В разорённой стране напряжёнка и с продуктами, и с самой простой утварью ощущалась даже в Кремле. Так, например, 14 июня 1918 года первому коменданту Кремля П. Малькову поступила записка из управления делами Совнаркома: «Прошу Вас отпустить для необходимого питания Н. К. Ульяновой (Крупской. - Ред.) сколько найдётся возможным крупы». А Маняша вскоре после переезда писала коменданту и такие депеши: «Уважаемый товарищ! Прошу выдать для В. И. Ленина… электрическую переносную лампу на стол, две миски, скалку, чайник для плитки, лопатку и метёлку для собирания сора… (всего 12 пунктов. - Ред.) С рев. прив. М. И. Ульянова». Жена Ленина хозяйкой, по свидетельству современников, была слабой, поэтому часть забот взяла на себя Маняша. Кстати, Крупская жила в кремлёвской квартире Ленина до своей смерти в 1939 году. Никто не решился выселить из первого корпуса «боевую подругу вождя мирового пролетариата».



К концу 1920 года в Кремле были прописаны уже более 2100 человек в 325 квартирах и во всех сколько-нибудь пригодных для этого помещениях. «Перенаселённость», давно неремонтированные дома, выбитые стёкла, сломанные решётки, мусорные кучи - всё это оставляло впечатление полной запущенности. Масштаб коммунальной катастрофы подтверждают и документы. Так, «предписание» жителям Кремля от 14 октября 1918 года гласило: «Несмотря на неоднократные указания Коменданта Кремля... домовые комитеты совершенно не выполняют возложенных на них законом обязанностей: грязь на дворах и площадях, в домах, на лестницах, в коридорах и квартирах ужасающая. Мусор от квартир не выносится неделями, стоит на лестницах, распространяя заразу. Лестницы не только не моются, но и не подметаются. На дворах неделями валяется навоз, отбросы, трупы дохлых кошек и собак. Всюду бродят бездомные кошки, являясь постоянными носителями заразы. В городе ходит «испанская» болезнь, зашедшая и в Кремль и уже давшая смертные случаи...» Видимо, обитатели Кремля, грезя о мировой революции, смотрели слишком далеко вперёд в «светлое будущее», чтобы отвлекаться на какие-то мусорные кучи у себя под носом. «Вы жертвою пали...»
Между тем уже в 1918 году по личному распоряжению Ленина была почти полностью восстановлена Никольская башня крепости, сильнее других пострадавшая во время штурма Кремля революционными отрядами в ноябре 1917 года. К июлю 1918 года восстановили и кремлёвские куранты, повреждённые артиллерийским снарядом. Вместо мелодий «Коль славен наш Господь...» и «Марша Преображенского полка» они стали исполнять в полдень «Интернационал», а в полночь - «Вы жертвою пали…». На реставрацию Кремля Совнарком в 1918 году выделил большие по тому времени деньги - 450 тысяч рублей. Владимир Ильич Ленин (1870-1924) в рабочем кабинете в Кремле, 16 октября 1918 года. Во многих событиях Владимир Ленин принимал личное и деятельное участие. Имело место даже мелочное занудство. Чего стоит, например, такая записка тогдашнему коменданту Кремля: «Тов. Петерсону... Объявляю Вам выговор за неудовлетворительное использование моего распоряжения. Сегодня около 10 3/4 часов вечера я проходил мимо того поста, пост «Б», где я беседовал с Вами на днях (пост внутри здания рядом с постом у наружных ворот). После того как я, гуляя, прошёл мимо этого поста второй или третий раз, часовой изнутри здания крикнул мне: «Не ходите здесь». Очевидно, моё распоряжение о точном и ясном разъяснении часовым их обязанностей выполнено Вами неудовлетворительно (ибо к этому внутреннему посту правило о неприближении на 10 шагов не относится: кроме того, часовой и не сказал точно и ясно, что он объявлен запретным). Следующий раз я вынужден буду подвергнуть Вас взысканию более строгому...
Пред. СТО (Совета труда и обороны. - Ред.) В. Ульянов (Ленин)».




Коммутаторная. Привычка разбираться во всём до мелочей, наложившаяся на необходимость, по сути, заново создавать государство, в результате и сгубила вождя. Серьёзные проблемы со здоровьем у Ленина, который уже некоторое время жаловался на головные боли, быструю утомляемость и онемение конечностей, начались в мае 1922 года. Но он ещё продолжал писать статьи и личные записки.
(Ленин носил в себе отравленную пулю, одну из пуль не вытащили - вот и результат! Смерть Ленина была запланирована! ЛМ).
Например, Сталину, от которого требовал извиниться перед Крупской. Та дала Ленину почитать газеты, после чего он  высказал свои замечания Сталину, уже подминавшему под себя власть в стране, а Сталин буквально наорал на Крупскую. Одним из самых известных писем Ленина этого периода стало послание к XII съезду, со знаменитыми словами «Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека...»

Осенью 1922-го Ленину стало лучше, но весной 1923 года его после тяжелейшего инсульта уже практически навсегда увезли из Кремля в Горки.


НАДЕЖДА КРУПСКАЯ: БИОГРАФИЯ






https://24smi.org/celebrity/3773-nadezhda-krupskaia.html
Крупская оказалась, наверное, самым загадочным персонажем русской истории за последнее столетие. Она сама писала о своей жизни. В советские времена ее биография правилась, чтобы быть глянцево-идеальной. После 1990-х годов этот глянец стали поливать грязью, причем настолько тщательно, насколько отбеливали ранее. Так что же это была за женщина?

Биография жены Ленина. Родилась 14 (26) февраля 1869 года в семье небогатых дворян. Отец – Константин Игнатьевич Крупский - юрист. Мать – Елизавета Васильевна Тистрова – гувернантка. Об отце долгое время писали, что он революционер, в молодости поддерживал участников Польского восстания 1863 года. Быть может, так оно и было, если б не нюанс: стал начальником уезда в Гроеце (Польша) после окончания петербургской Военно-юридической академии. Сложно увязать такие взгляды с родом профессии. Правда, говорят, из-за мировоззрения он и получил отставку, суд. Но доподлинно неизвестно. Больших денег в семье не было, хотя о единственной дочери заботились, отдали ее в гимназию. Когда-то писали, что Крупская отлично училась в гимназии и закончила ее в 1887 году с золотой медалью. Но сама Надежда Константиновна в книге «Моя жизнь» пишет, что учиться всегда было сложно, учили в гимназии скучно, понимать было трудно и т.д. И никто никогда не видел ее золотой медали, нет и гимназических подруг, которые бы позже (в Москве или в эмиграции) рассказывали о совместной учебе. Потому тот факт, что гимназия была окончена, а Надежда Константиновна работала позже в ней преподавательницей, справедлив, но вот доказательств медали нет. Далее Бестужевские курсы в Петербурге. Там девушка пробыла два месяца, но марксистский кружок и преподавание в вечерней школе для рабочих она почему-то посчитала важнее высшего образования. 5 лет занималась этой работой, до самого первого ареста. Подруга по кружку представила ей Владимира Ульянова. Его увлеченность идеями Маркса, способность убеждать других впечатлила. И он обратил на нее внимание, хотя красавицей не была. Все же, полагаем, Надежда Константиновна обладала высоким интеллектом, несмотря на незаконченное свое образование.

Революционерка



1896 год. Арест и ссылка в Уфу. В это же время в Шушенское выслан и Владимир Ульянов. Он и мать Крупской, с которой девушка отправилась в Сибирь, писали немало писем властям, чтобы ей позволили отбывать ссылку в Шушенском в связи со свадьбой. Кстати, был продан участок, где находилась могила отца, чтобы добыть денег. Поженились Ульяновы церковным браком в 1898 году. В том же году вступила в РСДРП. Дальше начинается рост революционерки: эмиграция, постоянная поддержка мужа во всех его начинаниях. Надежда работала с почтой, преподавала в партийной школе, была редактором, переписчицей статей. В 1917 году, вернувшись в Россию, Крупская активно готовила Октябрьскую революцию. Позже стояла у истоков комсомола и пионерской организации (изучив скаутское движение в Европе, посчитала, что оно отлично впишется в русскую действительность, изменившись под интересы большевиков). Следующим ее делом было образование. В 1917 году Крупская входит в Государственную комиссию по просвещению. В 1924 году – член Центрального комитета партии, с 1929 года – заместитель наркома просвещения РСФСР, одна из создателей советской системы народного образования. Однако эту деятельность сложно оценить только с плюсом или с минусом. Не имея своих детей, Крупская тратила любовь и силы на детей вообще, невзирая на происхождение и национальность. Заботилась об их жизни и о том, как облегчить жизнь их матерей. При этом раскритиковала систему Макаренко, основанную на воспитании трудом, утверждая, что коммунистическая идеология важнее. Возмущалась сказками Корнея Чуковского, не понимая важности волшебства и фантазии для малышей.
Общественная деятельность



После смерти Ленина Крупская пыталась как-то противостоять решениям Сталина, но довольно быстро сдавалась. Поддержала Зиновьева и Каменева, а потом посчитала свое мнение ошибочным. Пыталась просить за репрессированных товарищей Ленина, но результата не было, при этом нельзя сказать, что у нее не было влияния, отсутствовала воля в достижении цели – пожалуй, так. В 1930-е годы увидела, как начались гонения не только на «врагов народа», но и на их детей, пыталась противостоять, но ее отстранили от дел и отправили на библиотечную работу, чем она и занималась, да вновь писала о муже, рецензировала фильмы о нем. Н.К. Крупская много содействовала открытию музеев, например Лермонтова в Тарханах. Ее избирали в комитеты, связанные с детством. В 1937 году депутатом Верховного Совета СССР 1-го созыва, получила степень доктора педагогических наук.

Надежда Крупская в последние годы



Умерла в преклонном возрасте в 1939 году, но смерть случилась странно: сразу после дня рождения, отмеченного с размахом. Вдруг открылся перитонит, а операции почему-то не сделали. И знай заранее, где похоронена будет, тоже бы возмутилась: прах Крупской поместили в Кремлевскую стену на Красной площади, а ведь она была даже против того, чтобы Ленин находился в Мавзолее, и не раз обращалась к Сталину с просьбой о захоронении мужа на кладбище, «по-человечески».

Карьера Крупской



Как бы там ни было, а известность Надежда Константиновна получила потому, что была замужем за человеком, сумевшим сдвинуть вековое русское мироустройство. И жена Ленина – главное ее достоинство. Политическая карьера Крупской – способность быть мужу всем: другом, помощницей, советчицей, поддержкой, «каменной стеной». Однако все же нельзя не отметить, что Крупская и сама по себе была достаточно мудрой женщиной. Она не растворилась полностью в мужчине, как поступает большинство жен гениальных личностей, как вели себя кремлевские жены, а заставила окружающих считаться с собой. Кстати, и сам Владимир Ильич это отлично понимал. Когда Крупская осознала, что личная жизнь не задалась, детей не будет, у мужа – любовница Инесса Арманд, она не стала вредить, устраивать сцен, предложила расстаться и даже оставалась с Арманд в дружеских отношениях, потом нянчилась с ее внуком. Вот здесь, взвесив все за и против, Ленин (великий аналитик, к слову) отказался разводиться и предпочел Крупскую, порвав с Инессой, хотя и любил Арманд, и был очень потрясен ее смертью.

Личная жизнь




Мы привыкли на многочисленных фото видеть Крупскую довольно страшной полноватой женщиной с выпуклыми глазами. Базедова болезнь испортила ее внешность и, как полагают современные медики, не позволила иметь детей. Но ведь так было не всегда. Молодая Крупская была милой девушкой, довольно решительной и целеустремленной. Спокойная жизнь преподавательницы гимназии или гувернантки ее совершенно не устраивала. Ей хотелось переделать мир, как того желал и Ленин. С будущим мужем познакомила подруга А. Якубова, которой, кстати, Ульянов делал предложение, но получил отказ. Надежда не могла об этом не знать, однако выбрала его себе в мужья и не ошиблась. Причем поступила очень мудро по-женски: продемонстрировала ему свое увлечение марксизмом (примерно как умная жена сегодня воодушевленно смотрит с мужем футбол или едет с ним на зимнюю рыбалку), а затем «прикормила» разносолами своей матери. Сама Крупская готовить никогда не умела и учиться не хотела, кроме как омлетов и яичницы, ничего не делала. А Елизавета Васильевна постаралась! И так продолжалось до самой ее смерти. Другая девушка переживала бы из-за внешности. Быть может, Надежда тоже переживала, и плакала, наверное, когда будущий муж придумывал ей конспиративные клички «Рыба», «Минога», а его родные вообще говорили, что у нее «селедочный вид» из-за выпуклых в связи с болезнью глаз. Но в жизни об этом никто не узнал! Она вышла за него замуж и стала «первой леди» нового государства, взяв на себя важную функцию – воспитание подрастающего поколения в духе коммунизма, т.е. думала она широко и смотрела далеко вперед, даже если золотая медаль гимназии и не существовала вовсе. Да и мало ли какие еще интересные факты о Крупской утаила от нас история.





Крупская держала в своей комнате фотографию любовницы Ленина




Сhttps://www.kp.ru/daily/26194.3/3081291/
Супруга вождя пролетариата победила соперницу умом и характером. Неулыбчивая бабушка в круглых очках, преданно сидящая рядом с Ильичом или окруженная плотным кольцом детворы. Первым делом в памяти всплывают именно эти фотографии. 14 февраля (26-го - по новому стилю) исполняется 145 лет со дня рождения Надежды Крупской. О ней редко размышляют как о женщине. Супруга и ближайшая соратница Ленина, до мозга костей преданная идеалам революции, - вот ее типичная характеристика. По словам современников, не особо симпатичная, не считающая нужным красиво одеваться, вызывающая уважение, но не сексуальный интерес у мужчин. А между тем Крупская была не просто идеальной женой, а мудрейшей женщиной, оказавшейся способной удержать на «коротком поводке» вождя мирового пролетариата. Жена «селедочного вида». Революционер Глеб Кржижановский вспоминал: «Владимир Ильич мог найти красивее женщину, вот и моя Зина была красивая, но умнее, чем Надежда Константиновна, преданнее делу, чем она, у нас не было». Надежда Крупская и Владимир Ульянов познакомились в феврале 1894 года на марксистской сходке в Питере. До этого известно лишь одно заметное увлечение Ульянова: его привлекала подруга Крупской - социалистка Аполлинария Якубова, но она его отвергла. Ульянов сразил Крупскую своими пылкими революционными речами и лидерскими задатками. А она заинтересовала Ильича своей образованностью и умом. Уже находясь в заключении, Ильич предложил Наде стать его женой. «Что ж, женой так женой», - сдержанно согласилась она. Не думаю, что это было для Крупской несчастливое предложение. Конечно, у них были чувства друг к другу. Ничто человеческое им не было чуждо, - рассказала «КП» ведущий научный сотрудник Государственного исторического музея-заповедника «Горки Ленинские» Елена Савинова.
Одна из любимых фотографий Надежды Крупской, сделанная в Горках. Ильич уже серьезно болен, но сохраняет оптимизм. Мать Надежды Елизавета Васильевна была рада ее отношениям с Ульяновым - молодым человеком из хорошей семьи. А вот у родни Ильича Надежда вызывала раздражение. Его сестра Анна язвительно отзывалась о внешности Надежды, замечая, что у нее «селедочный вид». Еще с молодости у Крупской глаза были навыкате, как у рыбы. Это один из признаков обнаруженной у нее позднее базедовой болезни, из-за которой она не могла иметь детей. Сам Ульянов к «селедочности» Надюши относился с юмором, присвоив невесте партийные клички - Рыба и Минога. Я под стать русской природе, нет во мне ярких красок, - сказала однажды Надежда матери.

Вскоре после получения предложения о замужестве Крупскую за революционную деятельность приговорили к трехлетней ссылке в Уфу. Она же попросила отправить ее в сибирское село Шушенское, где отбывал наказание Ульянов. Ей дали разрешение. Там они и обвенчались. Годы, проведенные в Шушенском, Крупская потом назовет самыми счастливыми в жизни. Мы ведь молодоженами были, и это скрашивало ссылку. То, что я не пишу об этом в воспоминаниях, вовсе не значит, что не было в нашей жизни ни поэзии, ни молодой страсти, - рассказывает Крупская в мемуарах.

Готовка - «мура»

Хозяйка из Крупской была никакая. Готовить она не умела, называла это «мурой» и не желала тратить на это время. Вождь мирового пролетариата был человеком аскетичным и не придавал этому значения. Как писала Крупская, он «довольно покорно ел все, что дадут». Домашнее хозяйство Надежда тоже практически не вела. Их бытовая неустроенность поражала даже собратьев-революционеров. Новый, 1916 год «чета Ильичей», как их называли, встречала... «сидючи над тарелками с простоквашей!». Главным достоинством Крупской был ее характер. Сдержанная и терпеливая, готовая во всем поддерживать мужа. При этом очень образованная и цепкая, умная, разносторонняя и деятельная. Ленин ценил Крупскую за ее партийную работу, ведь именно она заведовала его тайной перепиской со всеми членами партии. Крупская безотлучно находилась с Лениным, но при этом не оказывалась в его тени, не растворялась в супруге полностью. У нее были собственные взгляды и интересы, она занималась теоретической и педагогической работой, причем это замечательные труды, которые сейчас стоит тщательно изучать, - говорит Елена Савинова. Надежда Крупская была очень похожа на свою мать Елизавету Васильевну.

Любовный треугольник

Абсолютной противоположностью Крупской была Инесса Арманд, с которой Ленин познакомился в 1909 году во время эмиграции в Париже. Глубокие выразительные глаза, роскошные волосы, точеная фигура, приятный голос, хорошие манеры, образованная, темпераментная, эмоциональная, перед ее очарованием и манерой общаться мужчины не могли устоять. Попал под чары дочери французского оперного певца и комической актрисы российского подданства и скучающий в эмиграции Ленин. 35-летняя Инесса к моменту знакомства с Лениным уже дважды побывала замужем. Вначале за Александром Армандом, сыном московских текстильных магнатов. Инесса, урожденная Элизабет Пешо д'Эрбенвилль, работала в этом семействе учительницей. От Александра она родила четверых детей. Потом изменила ему с его же братом Владимиром, за которого позже вышла замуж и родила еще одного ребенка. Вскоре после этого Владимир умирает. Инесса была сторонницей свободной любви и всячески демонстрировала свои радикальные взгляды. Говорила, что физическое влечение часто не связано с сердечной любовью. И тем не менее Ильича Арманд любила. Но в отличие от Крупской была отличной хозяйкой. Крупская, конечно, знала, что ее муж проникся к «товарищу Инессе» отнюдь не дружескими чувствами. Но не закатывала Ильичу скандалов и ни разу не сделала ничего против Инессы. Это при том, что та всегда следовала за «четой Ильичей» по пятам, а их любовный треугольник существовал на глазах у всех. Арманд переводила книги и статьи Ленина, разъезжала с его партийными заданиями по Европе. Крупская и Арманд старались дружить. А Ленин и Арманд, в свою очередь, как могли, берегли чувства Крупской. Но в какой-то момент Надежда не выдерживает и предлагает Ильичу расстаться. Он не соглашается и прерывает отношения с Арманд.
Крупская смогла достойно выйти из этой ситуации. Не думаю, что она поставила Ленину ультиматум. Просто он сделал выбор. К тому же в России наступил период, когда надо было действовать. В Париже Ленин, может, и мог позволить себе гулять, но в России - никогда, у него просто времени на это не было. Он был человеком идеи, - говорит Елена Савинова. Арманд тяжело переживает разлуку. «Расстались, расстались мы, дорогой, с тобой! И это так больно. Я знаю, я чувствую, никогда ты сюда не приедешь! - пишет она Ленину из Парижа в Краков. - Глядя на хорошо знакомые места, я ясно сознавала, как никогда раньше, какое большое место ты занимал в моей жизни, что почти вся деятельность здесь, в Париже, была тысячью нитей связана с мыслью о тебе. Я тогда совсем не была влюблена в тебя, но и тогда тебя очень любила. Я бы и сейчас обошлась без поцелуев, и только бы видеть тебя, иногда говорить с тобой было бы радостью - и это никому бы не могло причинить боль. Зачем меня было этого лишать? Ты спрашиваешь, сержусь ли я за то, что ты провел расставание. Нет, я думаю, ты это сделал не ради себя...» Впрочем, через какое-то время Ильич снова начинает встречаться с Арманд. Внешне это выглядело так: под руководство Арманд Ильич отдал Женский отдел ЦК партии. Но Ленина все больше захватывает революция, встречи с Арманд становятся все реже. В 1920 году Арманд умирает от холеры. «Мы шли за ее гробом, Ленина невозможно было узнать. Он шел с закрытыми глазами, и, казалось, - вот-вот упадет», - вспоминала революционерка Александра Коллонтай. Крупская во время этой процессии поддерживала Ленина под руку. Более того, согласилась на просьбу Ильича заботиться о двух младших детях Арманд. Они некоторое время жили в Горках, а потом были отправлены за границу. До последних своих дней Крупская, пережившая Ленина на 15 лет, состояла с ними в задушевной переписке. Особенно она любила дочь Арманд - Инессу. Особые отношения Надежды Крупской и Инессы Арманд подтверждает это фото. Крупская бережно приклеила изображение Инессы на корочку просроченного удостоверения и всегда держала при себе. Главная женщина вождя. Сидя за рабочим столом, она ежедневно смотрела на свою соперницу. Рядом стояли снимок матери и две фотографии Ильича. При этом сам Ленин никаких фотографий в своей комнате не хранил. Помимо Арманд, других заметных романов у Ленина не было. Ильич рано женился. Пока они с Надеждой Константиновной были молоды, в других женщинах у него не было необходимости, потом появилась Инесса Федоровна, а потом пришла революция - главная женщина вождя, - замечает Елена Савинова. В своих мемуарах Крупская напишет, что, если бы ей предложили поменять свою жизнь, она поменяла бы лишь мелочи. Наверное, Крупская была счастлива тем, что нашла свой путь в этой жизни. Это ведь довольно сложно. А вот Инесса бросалась из стороны в сторону и никуда не пришла. Какой вклад внесла эта женщина в революцию? Или в теорию в какой-нибудь области знаний, или в свою семью? Родила пятерых детей, но не воспитала... Она была яркой, красивой женщиной, но, вероятно, не такой глубокой, как Крупская, - считает Елена Савинова. В 1934 году (через 10 лет после смерти Ленина) американская газета «Питсбург Пресс» опубликовала статью «Первая леди России» о Надежде Крупской, направив ей номер газеты и письмо с вопросами о ее частной жизни. Крупская выбросила послание в мусорную корзину. Возможно, просто не знала, что рассказать о своей судьбе...


Bо имя революции. Личная трагедия Надежды Крупской. 26/02/2014





http://www.aif.ru/society/history/vo_imya_revolyucii_lichnaya_tragediya_nadezhdy_krupskoy
Супруга Ленина готова была предоставить ему свободу, однако Ильич не принял подобную жертву. Надежда Крупская. Бедная дворянка. В советской историографии Надежда Крупская упоминалась исключительно в статусе «жены и соратницы» Владимира Ленина. В постсоветский период по причине этого же статуса она подвергалась издёвкам и оскорблениям со стороны всевозможных «обличителей» и «ниспровергателей». Кажется, ни тех, ни других не интересовала личность этой незаурядной женщины, вся жизнь которой была окрашена в трагические тона. Она родилась 26 февраля 1869 года в Санкт-Петербурге в обедневшей дворянской семье. Педагогический класс гимназии Наденька окончила с золотой медалью и поступила на Высшие женские курсы, но проучилась там всего лишь год. Отец Нади был близок с участниками движения народовольцев, поэтому неудивительно, что девушка с юности заразилась левыми идеями, из-за чего очень быстро оказалась в списках «неблагонадёжных». Отца не стало в 1883 году, после чего Наде с матерью пришлось особенно туго. Девушка зарабатывала на жизнь частными уроками, одновременно преподавая в Петербургской воскресной вечерней школе для взрослых за Невской заставой. И без того не самое хорошее здоровье Надежды сильно пострадало в годы, когда она бегала от ученика к ученику по сырым и холодным улицам Петербурга. Впоследствии это отразится на судьбе девушки трагическим образом.

Партийная красавица. С 1890 года Надежда Крупская являлась членом марксистского кружка. В 1894 году в кружке она и познакомилась со «Стариком» — такую партийную кличку носил молодой и энергичный социалист Владимир Ульянов. Острый ум, блестящее чувство юмора, великолепное ораторское мастерство — в Ульянова влюблялись многие революционно настроенные барышни. Позднее напишут, что будущего вождя революции в Крупской привлекла не женская красота, которой не было, а исключительно идейная близость. Это не совсем так. Безусловно, главным объединяющим началом для Крупской и Ульянова стала политическая борьба. Однако правда и то, что влекла Владимира к Наде и женская красота. Она была очень привлекательна в молодые годы, но эту красоту у неё отняло страшное аутоиммунное заболевание — базедова болезнь, поражающая женщин в восемь раз чаще, чем мужчин, и известная также под другим названием — диффузный токсический зоб. Одно из самых ярких её проявлений — выпученные глаза. Надежде заболевание досталось по наследству и уже в юности проявлялось в вялости и регулярных недомоганиях. Частые простуды в Петербурге, а затем тюрьма и ссылка привели к обострению болезни. В конце XIX – начале XX века эффективных способов борьбы с этим заболеванием ещё не было. Надежде Крупской базедова болезнь искалечила всю жизнь.




Работа вместо детей. В 1896 году Надежда Крупская оказалась в тюрьме как активистка созданного Ульяновым «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». Сам лидер «Союза» к тому времени уже оказался в тюрьме, откуда и попросил руки Надежды. Она согласилась, но её собственный арест отложил свадьбу. Поженились они уже в Сибири, в Шушенском, в июле 1898 года. У Ульянова и Крупской не было детей, от того и появлялись домыслы — Надежда была фригидна, Владимир не испытывал к ней влечения и т. д. Всё это глупости. Отношения супругов как минимум в первые годы носили полноценный характер, и о детях они задумывались. Но прогрессирующая болезнь лишила Надежду возможности стать матерью. Эту свою боль она наглухо закрыла в сердце, сосредоточившись на политической деятельности, став главным и самым надёжным помощником своего мужа. Соратники отмечали фантастическую работоспособность Надежды — все годы рядом с Владимиром она обрабатывала огромный объём корреспонденции, материалов, вникая в совершенно различную проблематику и успевая одновременно заниматься написанием собственных статей. Она была рядом с мужем и в ссылке, и в эмиграции, помогала ему в самые сложные минуты. Между тем её собственные силы подтачивала болезнь, из-за которой её внешность становилась всё более уродливой. Каково было переживать Надежде всё это, знала лишь она. Владимир Ленин и Надежда Крупская с племянником Ленина Виктором и дочерью рабочего Верой в Горках. Август сентябрь 1922 год.



Любовно-партийный треугольник. Надежда отдавала себе отчёт, что Владимир может увлечься другими женщинами. Так и случилось — у него вспыхнул роман с ещё одной соратницей по борьбе, Инессой Арманд. Эти отношения продолжились и после того, как в 1917 году политэмигрант Владимир Ульянов превратился в лидера Советского государства Владимира Ленина. История о том, что Крупская будто бы ненавидела соперницу и всю её семью, является вымыслом. Надежда всё понимала и неоднократно предлагала мужу свободу, даже готова была сама уйти, видя его колебания. Но Владимир Ильич, делая непростой не политический, а жизненный выбор, остался с женой. Это трудно понять с точки зрения простых бытовых отношений, но Инесса и Надежда оставались в хороших отношениях. Их политическая борьба стояла выше личного счастья. Инесса Арманд умерла от холеры в 1920 году.



Для Ленина эта смерть стала тяжёлым ударом, и пережить его помогла Надежда. В 1921 году тяжёлая болезнь сразила самого Ленина. Полупарализованного мужа Надежда возвращала к жизни, используя весь своей педагогический талант, заново обучая говорить, читать и писать. Ей удалось почти невозможное — вновь вернуть Ленина к активной деятельности. Но новый инсульт свёл все усилия на нет, сделав состояние Владимира Ильича практически безнадёжным.

Жизнь после Ленина. После смерти мужа в январе 1924 года работа стала единственным смыслом жизни Надежды Крупской. Она много сделала для развития в СССР пионерской организации, женского движения, журналистики и литературы. В то же время она полагала вредными для детей сказки Чуковского, критически отзывалась о педагогической системе Антона Макаренко. Траурная комната в усадьбе Горки Ленинские. Блеск и нищета Горок. Что окружало Ленина в последние дни жизни. Словом, Надежда Константиновна, как и все крупные политические и государственные деятели, была человеком противоречивым и неоднозначным. Беда была ещё и в том, что Крупскую, талантливого и умного, самодостаточного человека, в СССР многие воспринимали исключительно как «жену Ленина». Этот статус, с одной стороны, вызывал всеобщее уважение, а с другой — подчас пренебрежение к личной политической позиции Надежды Крупской. Значимость противостояния Сталина и Крупской в 1930-х годах явно преувеличивается. Надежда Константиновна не имела достаточных рычагов влияния, чтобы представлять для Иосифа Виссарионовича угрозу в политической борьбе. «Партия любит Надежду Константиновну не за то, что она великий человек, а потому, что она близкий человек великого нашего Ленина», — эта однажды сказанная с высокой трибуны фраза очень точно определила положение Крупской в СССР 1930-х годов.



Смерть на юбилее. Она продолжала работать, писала статьи по педагогике, воспоминания о Ленине, тепло общалась с дочерью Инессы Арманд. Внука Инессы она считала своим внуком. На склоне лет этой одинокой женщине явно не хватало простого семейного счастья, которого лишили её тяжёлая болезнь и политическая борьба. 26 февраля 1939 года Надежда Константиновна Крупская отпраздновала своё 70-летие. На торжество к ней собрались старые большевики. Сталин прислал в подарок торт — всем было известно, что соратница Ленина любила сладкое. Этот торт станет потом причиной обвинений в адрес Сталина в убийстве Крупской. Через несколько часов после торжества Крупской стало плохо. У Надежды Константиновны диагностировали острый аппендицит, который вскоре перешёл в перитонит. Её доставили в больницу, однако спасти не смогли. Местом упокоения Надежды Константиновны Крупской стала ниша Кремлёвской стены. Всю свою жизнь она посвятила мужу, революции и построению нового общества, никогда не ропща на судьбу.


Крупская сводила с ума многих мужчин




https://www.eg.ru/politics/41914/
26 февраля исполнится 145 лет со дня рождения супруги и верной спутницы В. И. ЛЕНИНА Надежды Константиновны КРУПСКОЙ. Она родилась 26 февраля 1869 года, а ушла из жизни 27 февраля 1939-го - скоропостижно, на следующий день после своего 70-летия. Говорили, что ее внезапная смерть не обошлась без участия СТАЛИНА. На фотографиях, сделанных в советское время, мы привыкли видеть пожилую, грузную даму с характерным «базедовым» взглядом, в нелепых шляпках и мешковатых нарядах. Когда-то давно меня терзал наивный вопрос: ну как энергичный, румяный Ильич, каким его изображали на плакатах и в книгах, мог полюбить такую женщину? Которая к тому же не умела готовить, не хотела создавать уют, не смогла подарить мужу детей - стандартный набор «обвинений», предъявляемых жене Ленина. Но они прожили в браке 30 лет.

Значит, было что-то еще, что связывало этих людей?

Сразу насчет непривлекательной внешности Надежды Константиновны, - с мужской категоричностью заявил Ярослав Игоревич Листов. - Когда Владимир Ильич увидел Крупскую впервые, ей было 25 лет. Надежду нельзя было назвать красавицей, но... Свою внешность Крупская называла «санкт-петербургской»: бледная кожа, светлые зеленоватые глаза, русая коса. Болезнь, со временем исказившая черты, уже начала развиваться, но со стороны это было не заметно. Надежда производила впечатление на многих молодых людей. Меньшевик Суханов писал: «Милейшее создание Надежда Константиновна...» То же отмечал хозяин квартиры, на которой они с Владимиром Ильичем встретились. Молоденькую Наденьку можно назвать даже красавицей - Это было чисто деловое свидание?
- Надо понимать, это происходило в патриархальной России, где интимная жизнь была строго табуирована. Добрачные связи осуждались или были засекречены - как правило, они имели место в высших кругах, где это можно было скрыть. В революционной среде особым шиком считалось пригласить девушку на революционную тусовку. Надежду Константиновну привели на встречу со Стариком - такое прозвище было у Ленина - с той же целью. Мы привыкли смотреть на Владимира Ильича как на памятник с Финляндского вокзала с вытянутой рукой, но тогда это был достаточно робкий юноша 24 лет.
- В день знакомства, говорят, «робкий» юноша сначала обратил внимание не на Надю, а на ее более привлекательную подругу.
- Эта девушка, Аполлинария Якубова, была, что называется, «кровь с молоком». И Владимир Ильич действительно ею увлекся. Но когда его заключили в тюрьму и понадобился человек для связи с ним, он выбрал Наденьку. Как писал Ленин, она угадывала каждое его слово. Часто говорят, что они поженились по партийному приказу. Предложение Владимир Ильич сделал перед отправкой в ссылку в Шушенское. Звучало оно так: «Не хотите ли вы стать моей женой?» - «Ну, женой так женой», - ответила Крупская. Вне брака она не могла жить с Ильичем под одной крышей. Кстати, в Российской империи положительно относились к браку заключенных: считалось,  человек остепенится и уйдет из революции.

 Повенчались Ленин с Крупской в Шушенском.
- Надежда Константиновна стала Ульяновой?
- Она взяла фамилию мужа, но никогда ею не пользовалась. «Отдельная» фамилия помогала ей дистанцироваться от Ленина - с этим связано много анекдотов про старика Крупского. До революции ее больше знали по партийным кличкам.
- Ходила информация, что в Шушенском у Надежды Константиновны возникла связь с одним из политзаключенных.
- Это утверждает современная писательница Васильева. Но любой человек, который бывал в Шушенском, скажет, что завести там тайный роман невозможно. Любая отлучка - тут же находились местные крестьяне, которые докладывали куда нужно. За всеми политическими следили. Скажем, об охоте Владимира Ильича мы знаем больше, чем об охоте некоторых князей. Куда ходил, что принес: если пришел с добычей, значит, на явке не был. В этих донесениях даже есть оценочные суждения: хороший охотник - ходил три часа, а трех глухарей приволок. Мама Крупской, Елизавета Васильевна, поехала в Шушенское, чтобы кормить зятя? Сравниться с матерью в этом умении Надежда Константиновна, конечно, не могла. Девушек из дворянских семей не учили кулинарии - на них возлагалось управление домашним хозяйствам: она знала, сколько ткани на шторы купить, как заготовить варенье... Тут, кстати, тоже есть спорный момент: когда они с Ильичем жили в эмиграции в Швейцарии, сохранилась интересная заметка, где Ленин говорит: «Наденька меня уже восьмым видом борща потчует». Но чаще, писала сама Крупская, они сидели на сухомятке. Это можно объяснить и тем, что, скажем, в парижской квартире у них не было кухни. Питались в кафе, покупали то, что хозяйки готовили и разносили по квартирам. В Швейцарии они наняли кухарку. На какие средства супруги жили в эмиграции?
- В начале XX века снимать квартиру в Цюрихе, Берне, Познани или Париже было недорого. На это шли деньги от продажи Кокушкино - имения деда Ленина, Александра Дмитриевича Бланка. Второй источник - пенсия, которую получала Надежда Константиновна за отца: он умер, когда ей было 14 лет. И наконец, доходы от публицистической деятельности. За границей многие сочувствовали российским социал-демократам и вносили деньги в кассы взаимопомощи.
- Именно в эмиграции начались отношения Владимира Ленина и Инессы Арманд. Они были близки?
- Документально подтвердить, что Ильич изменял жене с Инессой Арманд, никому пока не удалось. Между ними, бесспорно, были нежные чувства. В единственном дошедшем до нас письме Инесса Федоровна пишет о поцелуях, без которых «могла бы обойтись», но, подозреваю, ее отношения с Лениным были скорее платоническими. С должным уважением обеих сторон к Надежде Константиновне. Но Крупская сама предлагала Ильичу расстаться. Не подтвержденный факт. Та же Васильева придумала историю о том, что в 1919 году Крупская якобы сбежала от мужа. Надежда Константиновна действительно уехала, так как вместе с Молотовым отправилась агитировать по Волге. Во время путешествия Ильич постоянно засыпал Молотова расспросами о здоровье супруги и, как только возникло недомогание, потребовал ее срочного возвращения.
Какой диагноз ей ставили?
- Болезнь, связанная с нарушением функции щитовидной железы, привела к бесплодию. Сейчас эта проблема решаема, но тогда это было неизлечимо, и, чтобы компенсировать пустоту, после смерти Арманд Крупская переключила внимание на ее детей. Особенно была близка с 22-летней Инессой. Удочерять девушку уже было поздно, но в других случаях чужих детей в семьи принимали охотно. Ворошилов воспитывал не своих детей, а детей Фрунзе. В семье Сталина рос приемный сын Артем, то же было в семье Молотова, Кагановича... Возможно, этот «тренд» неофициально задала жена Ильича. У вождя мировой революции не раз «находили» внебрачных детей. Первыми об этом заговорили меньшевики, заявившие, что один из сыновей Инессы Арманд - ребенок вождя. Но он появился на свет за пять лет до знакомства его матери с Ильичем. Ходили разговоры, что Председатель Совмина СССР Алексей Косыгин - спасенный Лениным последний русский царевич. Он тоже родился в Санкт-Петербурге, в тот же год, что и  Алексей Романов. Ленин якобы отдал его на поруки няньке, а та была косая, потому и Косыгин. Ни один факт родства пока не подтвердился.

Крупская делилась, каким Ленин был в быту?





- Надежда Константиновна всегда выступала за то, чтобы не делать из Ленина икону - «херувимчика», как она говорила. В последних работах она старалась «очеловечить» мужа - вспоминала, что Ильич любил слушать соловьев, что на прогулке останавливался и долго выискивал среди веток снегирей, мылся талой водой, радовался новогодней елке в Горках. Любил темное баварское пиво и мясо на гриле. Был нетребователен к одежде и до дыр занашивал ботинки. Терпеть не мог, когда курят. В молодости хорошо бегал и дрался на кулаках. Любил ходить пешком - в Горках отмахивал по десятку километров. Кстати, в первое после революции время у Ильича не было серьезной охраны. В 1918 году в Москве, еще до покушения, его даже смогли ограбить. Он вез приболевшей Надежде Константиновне бидон с молоком. Машину остановили местные «авторитеты», под дулом пистолета вывели водителя, Ленина и охранника с бидоном, а автомобиль угнали. Сталин с Молотовым, жившие в гостинице «Националь», тоже запросто ходили без сопровождения от Кремля к Тверской. Однажды нищий попросил у них копеечку. Молотов не дал и схлопотал: «Ах вы, буржуи, жалко вам рабочему человеку». А Сталин протянул десять рублей - и услышал другую речь: «Ах, буржуи, мало вас не добили». После чего Иосиф Виссарионович глубокомысленно изрек: «Нашему человеку надо знать, сколько дать: много дашь - плохо, мало дать - тоже плохо»....скрашивало общение с Инессой АРМАНД и её многочисленным семейством. Читала, Сталин обвинял Крупскую в неправильном уходе за больным вождем. «Плохой» уход заключался в том, что Надежда Константиновна, нарушая запрет партии, давала читать Ильичу газеты.
- А правда, что Ленин просил жену дать ему яд, чтобы облегчить страдания? Но с трудом веришь, что Ленин мог о таком попросить. Он стойко пережил первый инсульт, учился заново говорить, ходить, писать - все свидетельствует о том, что человек не сдавался. Безусловно, здоровье его ухудшалось, но не было ничего катастрофического, что могло бы подтолкнуть к самоубийству.




А что говорят медики о причине смерти Крупской?
- История болезни Надежды Константиновны до сих пор засекречена - должно пройти 90 лет после ее кончины. Крупская никогда не считала себя больной. В последние годы жила в санатории в Архангельском, где постоянно работала ее приемная. Отмечая 70-летие, она нарушила предписание врачей. После скромного застолья у нее обострился аппендицит, переросший в перитонит. Отравленного торта, якобы подаренного Сталиным, не было. Торт приготовили в санатории, и его ели десять человек. Беда случилась только с Надеждой Константиновной, которой тут же стало плохо. Если бы в этом деле были замешаны спецслужбы, они наверняка выбрали бы другой способ устранения. Вызвали бы инфаркт, еще что-нибудь, никто бы вопросов даже не задал.

Придумала пустышку

Кроме обширной педагогической деятельности, которой Надежда Константиновна занималась до конца своих дней, большое внимание она уделяла вопросам гигиены. Вместе с братом Ленина, наркомом здравоохранения Дмитрием Ильичем Ульяновым, провела грандиозную кампанию по введению в СССР пустышек, чем спасла жизнь миллионам младенцев. До этого матери использовали мякиш хлеба, в котором могла оказаться спорынья - грибок, вызывающий тяжелое отравление. Другой факт по части заботы о подрастающем поколении: именно по распоряжению Крупской Маяковский написал плакат «Женщина, мой грудь перед кормлением».


РУССКИЕ ДЕКАБРИСТЫ - журнал "Полярная Звезда"





 Только удивляться приходится насколько Драконы исказили наше понимание всего, назвав например царскую или дворянскую беззаботную жизнь "светской" или коротко "свет", когда это можно только назвать тьмой ! Ниже несколько слов о разлагающем влиянии Драконовой "светской" жизни, о которой Александр Одоевский написал стихотворение "Бал Мертвецов"!

"Принизив человека, «свет» приучает его быть счастливым именно в состоянии безличия и приниженности, наполняет его чувством самодовольства, убивает всякую возможность нравственного развития."

"Полярная Звезда" (альманах Декабристов)




Эта статья об альманахе А. И. Герцена и Н. П. Огарёва; об альманахе А. А. Бестужева-Марлинского и К. Ф. Рылеева.

"Полярная Звезда" - литературный и общественно-политический альманах . Главный редактор - А. И. Герцен , Н. П. Огарёв (начиная с выпуска III).  Выпускается: в Великобритании (1855—1862), в Швейцарии (1868). История издания - 1855—1868. Дата основания - август 1855 .
«Поля́рная Звезда́» — литературный и общественно-политический альманах, издававшийся А. И. Герценом и Н. П. Огарёвым в Вольной Русской  Типографии Лондона в 1855—1868 гг.

Видео и фильмы о Декабристах :

Час истины. Жёны декабристов. Jan 11, 2017
https://www.youtube.com/watch?v=DpkRnSqAVb8

Час истины Декабристы Павел Пестель. Jul 26, 2013
https://www.youtube.com/watch?v=kpTLO3CDeuc

Звезда пленительного счастья 1-2 серии - THE STAR OF FASCINATING HAPPINESS
https://www.youtube.com/watch?v=TTT1wbGyz8s
https://www.youtube.com/watch?v=M_FcST4F0f4

Час истины - Декабристы - Кондратий Рылеев. Nov 22, 2013
https://www.youtube.com/watch?v=jOCYQvUDpLw

Час истины Декабристы - Сергей Трубецкой. Jul 26, 2013
https://www.youtube.com/watch?v=Or6GEqWfqLw

Час истины Декабристы Михаил Бестужев Рюмин. Jul 26, 2013
https://www.youtube.com/watch?v=PQKu12YnNqk


История


22 июня 1853 года впервые заработала Вольная Русская Типография, основанная в Лондоне Александром Герценом.
В обращении ко «всем свободо-любивым Русским»
Герцен предлагает бесцензурную трибуну всем, чьи мысли не могут быть опубликованы в России. «Присылайте что хотите, всё писанное в духе свободы будет напечатано, от научных и фактических статей по части статистики и истории до романов, повестей и стихотворений. Мы готовы даже печатать безденежно. Если у вас нет ничего готового, своего, пришлите ходящие по рукам запрещенные стихотворения Пушкина, Рылеева, Лермонтова, Полежаева, Печёрина и др.» Однако в течение первых двух лет работы издательства Герцену не удавалось установить связь с Россией. Материалы с Родины не приходили. Основным автором типографии был сам Александр Иванович
Герцен. Значительную часть изданий представляли листовки и брошюры. Распространялись эти издания слабо. В начале 1855 года Герцен решает попробовать издавать регулярный журнал. «На другой или третий день после смерти царя Николая мне пришло в голову, что периодическое обозрение, может, будет иметь больше средств притяжения, нежели одна „типографская возможность“».
Отдавая дань уважения Декабристам, он называет журнал в честь литературного альманаха «Полярная Звезда», издававшегося
К. Ф. Рылеевым и А. А. Бестужевым-Марлинским в 1823—1825 годах. По просьбе Герцена для обложки и титульного листа нового издания английский рабочий-
гравёр и литератор, участник движения чартистов Вильям Линтон создал изображение профилей пяти казненных декабристов : Рылеева,
Бестужева-Рюмина, Муравьева-Апостола, Пестеля и Каховского.
Добиться сходства с погибшими три десятка лет назад Руководителями Восстания было невозможно, так что портреты решены в условной манере и стилизованы под античные медальоны. Подчёркивая связь с поколением Декабристов, Герцен пишет: «„Полярная Звезда“ скрылась за тучами Николаевского царствования. Николай прошёл —
„Полярная Звезда“ является вновь». Герцен планировал выпустить первый номер 13 (25) июля, «в день нашей Великой Пятницы, в тот день, в который пять виселиц сделались для нас пятью распятиями»! Однако
Герцен не успел к назначенной дате, и первый альманах появился в августе 1855 года. В качестве эпиграфа к изданию были выбраны слова из «Вакхической песни» Пушкина: «Да здравствует Разум!». В открытом письме Александру II, опубликованном в первом выпуске, Герцен обозначает первоочередные цели издания:
Освобождение рестьян от Крепостного Состояния; Освобождение Слова от цензуры.
Не имея возможности угадать успех «Полярной Звезды», Герцен не открывает подписку на журнал, не даёт обязательств насчёт его  периодичности, хотя надеется выпускать три-четыре номера в год. Уже на втором номере ожидаемая периодичность снизилась до двух книжек в год, а фактически «Полярная Звезда» выходила в режиме ежегодного альманаха. После сообщения о выходе журнала Герцену пришли письма от европейских Мыслителей и Революционеров — Ж. Мишле, Д. Маццини, П. Прудон, В. Гюго, И. Лелевеля, А. Таландье. В первый номер также попала статья русского эмигранта Владимира Энгельсона, работы самого Герцена. Материалов из России в нём, по-прежнему, нет. Однако расчёт на  преимущества «периодического обозрения» перед «типографской возможностью» оправдался. Во втором номере альманаха, вышедшем в свет в  мае 1856 года, уже появляется первое письмо из России и доставленные с Родины запрещённые стихи А. Пушкина, К. Рылеева, М. Лермонтова и других поэтов. Осенью 1855 года первая книжка «Полярной Звезды» появилась в западноевропейских книжных лавках и сквозь морскую и  сухопутную границу начала контрабандно ввозиться в Россию — в Москву, в Санкт-Петербург и даже в Сибирь. Журнал читают и во Дворце.
В апреле 1857 года Герцен пишет Марии Рейхель: «А вы знаете, что Великие Князья читают „Полярную Звезду“? Вот, мол, тятеньку-то как пропекает…» В апреле 1856 года в Лондон приезжает Огарёв и присоединяется к Герцену в руководстве типографией. После выхода второй книжки альманаха, наконец, произошёл долгожданный прорыв во взаимодействии с авторами из России. Рукописей поступает много, и у издателей даже появляется выбор. При этом часть авторов, преимущественно либеральных взглядов, идейно расходится с линией
«Полярной Звезды» и не желает в ней печататься. Однако они хотят воспользоваться возможностями, которые предоставляла бесцензурная Вольная Русская Типография. С 1856 года ради публикации неподходящих демократическому альманаху статей, Герцен и Огарёв начинают выпускать серию сборников «Голоса из России», которые, на первых порах, стали резервуаром для материалов либеральных корреспондентов. После выхода в апреле 1857 года третьей книжки «Полярной Звезды», издатели ощущают недостаточность возможностей ежегодника.
Чтобы иметь возможность оперативно реагировать на события в России, по идее Огарёва типография начинает издавать приложение — газету «Колокол», «прибавочные листы к „Полярной Звезде“. Первоначально газета выходила раз в месяц, но, с увеличением популярности, меняла периодичность вплоть до еженедельной. Она довольно скоро стала самодостаточной, и с начала 1862 года окончательно избавилась от статуса приложения. «Полярная Звезда» успешно выходила вплоть до 1862 года. Затем, когда Вольная Русская Типография стала быстро  терять читателей и корреспондентов, выпуски альманаха приостановились на несколько лет. В 1867 году Герцен и Огарёв прекращают  издавать русский «Колокол». Чтобы поддержать знамя вольной печати, в 1868 году выходит новая книжка «Полярной Звезды». В этом выпуске больше нет материалов из России. Все её содержание составляют работы Герцена и Огарёва. Издатели анонсировали выпуск следующего  номера на июнь 1869 года, однако он не появился в объявленный срок, а смерть Герцена в январе 1870 года навсегда завершила историю издания.

Содержание «Полярной Звезды»

О том, какой он видит концепцию издания, сам Герцен писал в первом номере:

"Мы желали бы иметь в каждой части одну общую статью (философия Революции, Социализм), одну историческую или статистическую статью о России или о мире славянском; разбор какого-нибудь замечательного сочинения и одну оригинальную литературную статью; далее идет смесь, письма, хроника и пр. «Полярная Звезда» должна быть — и это одно из самых горячих желаний наших — убежищем всех рукописей,  тонущих в императорской цензуре, всех изувеченных ею…За исключением прозы Герцена и стихотворений Огарёва, современный литературный процесс почти не был представлен в альманахе. Печатать литературные обзоры по образцу обзоров Бестужева в старой «Полярной Звезде»  Герцен не хотел. Похвала в нелегальном журнале могла повредить судьбам, книгам и авторам.
«Нам не настолько известны новые порядки, чтоб слишком откровенно говорить о современных писателях и книгах; пожалуй, Мусин-Пушкин
за это представит меня к аннинскому кресту», да и российские книжные новинки попадали в Лондон нечасто и с большим опозданием. Взгляд  альманаха был больше устремлён в «былое». Альманах печатает запрещённые, ходившие только в списках, стихи Пушкина, Лермонтова,  Рылеева. Публикует переписку Белинского и Гоголя. Огромное место занимают воспоминания самих Декабристов и людей, их знавших.  Опубликованы Рылеев, Лунин, братья Бестужевы, Матвей Муравьев-Апостол, Н. Цебриков и другие Декабристы, «недекабрист» Греч.
Появилось секретное «Мнение» Липранди, сыгравшее роковую роль в деле петрашевцев. Восемнадцатый век представлен воспоминаниями княгини  Дашковой. Некоторые из этих материалов помещены в альманах отрывками, и вскоре выпущены «Вольной Русской Типографией» отдельно полными изданиями. В издании много публицистики, посвящённой актуальным проблемам и недавнему прошлому. Большинство сочинений живых авторов публиковались анонимно или под псевдонимами. Многие материалы присылались Герцену и Огарёву третьими  лицами, не бывшими их авторами. Некоторые произведения сопровождают извинения перед неизвестными авторами за публикацию без их  явного согласия. Иногда такое извинение является просто приёмом, помогающим сохранить инкогнито корреспондента. Из 2320 страниц  девяти вышедших книжек альманаха 1270 страниц занимают 36 сочинений Герцена (главным образом отдельные части его воспоминаний  «Былое и думы»). 277 страниц отведено семи статьям и 39-ти стихотворениям Огарёва. 


Тридцать лет назад я поехала в СССР в Москву в первый раз после 15 лет отсуствия (жила в Италии и в Австралии).
Но попала я в Параллельную Москву, зашла в 2х этажный дом, в котором прошло моё детство и юность, и не узнала его: вместо 2х подъездов с 8ю квартирами, был только один подъезд, а вместо квартир была редакция журнала "Полярная Звезда" (хотя металлическая ограда и сад сохранился)! Все старые дома вокруг нашего старого дома были сломаны и появились многоэтажки, но наш дом чудом остался (наверно потому 
что в этом доме - Портал)! Тогда я страшно этому удивилась. Через несколько лет приехала в Москву и опять посетила наш старый дом, и опять увидела ту же редакцию "Полярной Звезды", пыталась поговорить об этом с каким-то человеком внутри, но безтолку, ничего от него не добилась. Какое отношение это имеет ко мне и как всё это понимать - пока не знаю.

С. Пушкин к Чаадаеву. Стихотворение обращено к Петру Яковлевичу Чаадаеву (1794—1856) — русскому философу и другу Пушкина, с которым они познакомились в доме Николая Михайловича Карамзина. Пушкин писал его фамилию Чедаев. Чаадаев был участником Бородинского сражения,
с 1816 служил офицером лейб-гвардии Гусарского полка в Царском Селе, был членом масонской ложи. В 1821 г. он вступил в тайное общество Декабристов, но участия в его делах не принимал. В том же году вышел в отставку. Пушкин не верил либеральным обещаниям царя, а также в мирное введение конституционного правления в России. Стихотворение было напечатано Михаилом Бестужевым-Рюминым в 1827 г. в альманахе «Сириус» в виде короткого отрывка (4 строки). Затем он же опубликовал его в альманахе «Северная звезда» в 1829 г.  https://ru.wikisource.org

Любви, надежды, тихой славы
Недолго нежил нас обман,
Исчезли юные забавы,
Как сон, как утренний туман;
Но в нас горит еще желанье,
Под гнетом власти роковой
Нетерпеливою душой
Отчизны внемлем призыванье.
Мы ждем с томленьем упованья
Минуты вольности святой,
Как ждет любовник молодой
Минуты верного свиданья.
Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы,
Мой друг, отчизне посвятим
Души прекрасные порывы!
Товарищ, верь: взойдет она,
Звезда пленительного счастья,
Россия вспрянет ото сна,
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!

«Бывают странные сближенья»




Они жили в одно время, были поэтами, прославились при жизни и носили одинаковые имена. Сохранилось обращение к ним третьего поэта – узника Вильгельма Кюхельбекера: «Двум Александрам Сергеевичам. Пишу к вам обоим, чтобы сосватать вас друг к другу...»





Одного из адресатов не было в живых, когда письмо было доставлено другому…В очерке «Путешествие в Арзрум», написанном в 1829-м и опубликованном в 1835 году, А.С. Пушкин почтил память современника, описал свою встречу с его гробом на Военно-Грузинской дороге:
«Три потока с шумом и пеной низвергались с высокого берега. Я переехал через реку. Два вола, впряжённые в арбу, подымались по крутой дороге. Несколько грузин сопровождали арбу. «Откуда вы?» – спросил я их. «Из Тегерана». – «Что вы везёте?» – «Грибоеда». Это было тело убитого Грибоедова, которое препровождали в Тифлис. Не думал я встретить уже когда-нибудь нашего Грибоедова! Я расстался с ним в прошлом году в Петербурге пред отъездом его в Персию». Через восемь лет после злодеяния в Тегеране Пушкин был убит у себя на родине, и смерть его положила начало русской версии мифа о безвременно погибшем поэте. Тогда гибель Грибоедова вошла в длинный ряд потерь, оплаканных в «Участи русских поэтов» В. Кюхельбекером и составивших так называемый мартиролог отечественной литературы А.И. Герцена. Сама же по себе эта смерть была событием, сохранившимся, пожалуй, только в памяти тех, кому он был дружески или родственно близок, кто помнил его гениальное «Горе от ума». Александр Блок обозначил словом «тайна» смысл этой комедии, судьбы её автора и его гениальных прозрений. Её, он считал, предстоит разгадывать будущим поколениям, а значит, и нам. Наше время приблизилось к раскрытию тайн, в том числе и этой. Сегодня может показаться, что прогноз всей цивилизации и судеб планеты заключён в гениальной формуле, поставленной в названии комедии, — горе от ума. Сказавший эти слова людям имел и судьбу необычайную. Злые языки завистливых современников обратили горький афоризм Грибоедова против него самого, когда он погиб в Персии: горе от ума – разумеется, мнимого. Говорили и так: злополучное тегеранское происшествие. Обвиняли «неловкого» дипломата и в собственной смерти. Поэты судят иначе. Пушкин отмёл все наветы и увидел в нём романтического героя: «Не знаю ничего завиднее последних годов его бурной жизни... Самая смерть, постигшая его посреди смелого, неравного боя, не имела для Грибоедова ничего ужасного, ничего томительного. Она была мгновение и прекрасна». Как всякий гений, Грибоедов был «иного века гражданин».



 Жизнь человека, оставившего столь значительный след, расшифровывается вместе с дальнейшим ходом истории, с её движением и повторами. В наши дни, когда Закавказье снова неспокойно, гибель русского посланника в мусульманской стране необходимо рассмотреть в русле конфликтов и противоречий, которые продолжают волновать мир. Может быть, это приблизит нас к пониманию Грибоедова. «Враг крикливого пола»
"А вы думаете, - сказал Чаадаев, - что нынче ещё есть молодые люди?" ("Былое и Думы"). Сестра Декабриста Лунина писала сосланному брату примерно в это время: "Болезнь нашей эпохи, что нет более ни детства, ни юности - всё проходит быстро и я вижу у слишком многих молодых людей преждевременные моральные морщины".






Революционер-Декабрист - Николай Платонович Огарев





Огарев Николай Платонович - русский революционер, поэт, публицист. Родился 24 ноября 1813 в Петербурге, в одной из самых богатых и знатных семей России, из поколения в поколение поставлявшей государству крупных чиновников и гвардейских офицеров. Отец Огарева, Платон Богданович, продолжал традиции семьи. Он достиг высоких ступеней служебной лестницы и пошел бы, вероятно, еще дальше, если бы не бросил службу, потрясенный постигшим его несчастьем - ранней смертью жены. О матери Огарева, Елизавете Ивановне, урожденной Баскаковой, известно мало.
Она умерла, когда ее сыну не было и двух лет. Добрая, умная, образованная, она навсегда осталась для сына воплощением женственности и любви. После смерти матери семья поселилась в родовом имении Старое Акшено Писарского уезда Пензенской губернии. Здесь прошло раннее детство Огарева. Получил превосходное домашнее воспитание, описание быта в "Исповедь лишнего человека":

"Богатый дом и сад! оранжереи...
Полсотня слуг...
Сестра с мадамой безотлучной...
И сам отец, который с нами в день
Беседовал три раза очень важно
И коротко, - а на ночь подходил
К постелям - дать свое благословенье,
И исчезал, как царственная тень.
Знакомый, но какой холодный образ!"

Атмосфера родного дома была тягостна, "дом мне был тюрьмой", - напишет позже Огарев ("Вы выросли, любя отца и мать..."). Платон Богданович был не злым, а лишь самым заурядным человеком, весьма далеким от рано проснувшихся поэтических и умственных интересов сына. В 1820 году Огаревы переехали в Москву, но уклад жизни не изменился: строгая чинность, традиционный семейный деспотизм отца, молебны и царящая надо всем тоска. "Все это, - вспоминал Огарев, - вызывало во мне сильное противодействие и отрывало от этого удушающего мира" ("Записки русского помещика"), В противоположность стоячему быту с большой интенсивностью шла внутренняя жизнь подростка. Через гувернантку Анну Егоровну Горсеттер, ее подругу Елизавету Евгеньевну Кашкину и некоторых учителей доходили до Огарева запрещенные стихи и отзвуки передовых идей времени. Но переломным моментом жизни стало для него восстание декабристов. "Да! - восклицал Огарев в своей исповеди, -1825 год имел для России огромное значение. Для нас, мальчиков, это было нравственным переворотом и пробуждением. Мы перестали молиться на образа и молились только на людей, которые были казнены или сосланы. На этом чувстве мы и выросли". Через два месяца после событий на Сенатской площади скончалась бабушка Огарева. Гувернер мальчика отвел его в дом дальнего родственника Огаревых И. А. Яковлева и попросил "воспитанника" Яковлева, а в действительности его незаконного сына Александра Герцена, развлечь Ника, как  называли Огарёва в интимном кругу.




Этот день, 14 февраля 1826 года, стал началом дружбы, прошедшей через всю жизнь обоих - Огарёва и Герцена. Полные решимости продолжить дело декабристов, юноши летом 1826 или 1827 года "на виду всей Москвы", на Воробьевых горах, дают клятву осуществить свои свободолюбивые мечты. Решение пожертвовать "жизнью на избранную борьбу"...Герцен говорил, что он и Огарев - "разрозненные томы одной поэмы" и что они "сделаны из одной массы", хотя и "в разных формах" и "с разной кристаллизацией". Глубокая дружба, скрепленная пережитой вместе личной трагедией (так они восприняли расправу царя над Декабристами). За этим пришел и "день сознания своей дороги" - так Огарев назвал день их клятвы на Воробьевых горах (1827). Большое влияние на развитие Огарева оказало чтение еще в отрочестве Пушкина и Рылеева. Мировоззрение Огарева складывалось главным образом под воздействием движения Декабристов, а также идей Великой Французской Революции, поэзии А. С. Пушкина, К. Ф. Рылеева, Ф. Шиллера, социально-философских идей Руссо. В 1829 поступает в Московский университет на математическое отделение на правах вольнослушателя, а в 1832 становится студентом юридического отделения. Вместе с Герценом поставил себе цель - организовать среди студентов тайное общество последователей декабристов, продолжателей их дела. Сложившийся вокруг Огарева и А. И. Герцена студенческий кружок имел ярко выраженную политическую направленность. В 1832 был принят студентом на нравственно-полит, отделение Моск. ун-та и зачислен на службу актуариусом в Моск. архив Гос. коллегии иностранных дел. Под влиянием революционных событий 1830-1831 годов в Европе Огарев обратился к идеям социализма. В 1934 был арестован и подвергнут девятимесячному одиночному тюремному заключению по делу "О лицах, певших в Москве пасквильные стихи" (поэма "Тюрьма", 1857 - 58):

Мне не забыть во век веков
Безумно-сладостных часов,
Когда царя тупая сила
Во мне живую жизнь будила."

В апреле 1835 под жандармским конвоем был доставлен в Пензу под надзор местных властей и наблюдение отца. В пензенской ссылке занимался философией, историей, естественным науками. Выбор именно этого города был и счастьем и несчастьем Огарева. Счастьем, потому что неподалеку, в одном из своих имений, жил тяжело больной отец, которого Огарев любил, и несчастьем, потому что никто не прикладывал столько усилий, чтобы сломить волю юноши, сколько приложил Платон Богданович. В доме были постоянные гости, старик заставлял выезжать и самого Огарева, делалось все, чтобы отвлечь его от политических интересов и прежних друзей. "Моя душа здесь, как в погребе, - писал Огарев друзьям, - ее обклали льдом, и ее внутренняя теплота борется с окружающим холодом и исчезает. О боже! как я несчастлив".
 Огарёв через два года вернулся в Москву, но в 1834 г. был привлечен, вместе Герценом и Сатиным , к истории об университетских кандидатах, певших на пирушке антиправительственные песни и разбивших бюст государя. Ни Огарев, ни Герцен участия в пирушке не принимали, и суровое наказание, постигшее действительных её участников, их миновало; но захваченные при обыске у них бумаги показали, что они очень интересуются французскими Социалистическими Системами, особенно Сен-симонизмом - и этого было достаточно, чтобы признать их виновными. Герцен был сослан в Пермь, Сатин - в Симбирск, Огарев, во внимание к его отцу, пораженному апоплексическим ударом, в Пензу. Здесь он с жаром отдался чтению по всем отраслям наук и приступил к целому ряду статей и исследований, не пошедших, однако, дальше предисловий и черновых набросков. Особенно много и относительно усидчиво работал он над своей "системой", составляющей главный предмет его широкой переписки с Герценом и другими друзьями (напечатано в 1890-х годах в "Русской Мысли"). Состоявшаяся в 1838 году, с разрешения Панчулидзева, поездка на Кавказ показала Огареву, как далека от него его жена. В Пятигорске он познакомился с некоторыми Декабристами, переведенными на Кавказ из Сибири. Во время этой поездки произошла встреча, о которой Огарев помнил долгие годы, - с сосланными на Кавказ декабристами. "Я стоял лицом к лицу с нашими мучениками, - вспоминал Огарев, - я - идущий по их дороге, я - обрекающий себя на ту же участь... это чувство меня не покидало" ("Кавказские воды"). Особенно сблизился он с поэтом-декабристом А. И. Одоевским. Под впечатлением встречи Огаревым было написано стихотворение "Я видел вас, пришельцы дальних стран...". А почти через сорок лет Огарев посвящает памяти Одоевского стихотворение "Героическая симфония Бетховена":

"Я вспомнил вас, торжественные звуки,
Но применил не к витязю войны,
А к людям" доблестным, погибшим среди муки
За дело вольное народа и страны."

После смерти отца получил в наследство большое помещичье хозяйство и начал хлопоты по освобождению от крепостной зависимости своих крестьян села Верхний Белоомут, занялся организацией фабрик для крестьян других своих имений, не имевших достаточного количества земель для ведения самостоятельного хозяйства. Эти планы не могли осуществиться в полном объеме в условиях самодержавного строя. В октябре 1840 года с доверенными выборными лицами от крестьян он подписывает договор, по которому 1800 крепостных села Белоомут за небольшой выкуп становились свободными. Договор долго не утверждался царем, окончательное завершение дела состоялось лишь в 1846 году. Жена Огарева не одобряла его действий. С помощью влиятельных родственников добившись возвращения мужа из ссылки, она после переезда в Москву в 1839 году не только сама целиком ушла в светскую жизнь, но и тянула в нее Огарева, стараясь оторвать его от друзей и прежде всего от Герцена. Встреча во Владимире, где Огарев и Мария Львовна навестили ссыльного Герцена в марте 1839 года, показала ей, как неразрывна связь друзей, как многое она определяет в жизни Огарева. И, стараясь повернуть эту жизнь по-своему, Мария Львовна вступила в борьбу с Герценом и другими членами московского кружка за влияние на мужа. Борьба оказалась роковой для семейного счастья Огаревых. Конец 30-х - начало 40-х годов в истории русской общественной мысли были временем, когда почти полная невозможность практической деятельности для людей мыслящих обратила всю их энергию на деятельность интеллектуальную. Изучение и знание философии становилось потребностью, то или иное понимание философских вопросов сводило и разводило людей. Герцен, Белинский, Грановский, Бакунин жадно читают философские труды Гегеля. "Все в нас кипело, - вспоминал участник московского кружка тех лет В. П. Боткин, - и все требовало ответа и разъяснения". В феврале 1850 Огарёв был арестован по обвинению в политическом и религиозном вольномыслии. Был освобожден, но с учреждением полицейского надзора.

Чтобы не огорчать близких, Огарев бывал довольно часто в пензенском "свете" и женился на родственнице пензенского губернатора Панчулидзева , М.Л. Милославской - женщине, оказавшей роковое влияние на всю жизнь Огарева. Бедная сирота, она должна была сама себе пробивать дорогу - и это совершенно извратило ее нравственную природу, не лишенную хороших задатков. Умная и интересная, она на первых порах очаровала не только самого Огарева, но и проницательного Герцена и других друзей мужа. Быстро поняв общий душевный строй Огарёва и его кружка, она делала вид, что понимает жизнь исключительно как подвиг и стремление к идеалу. Но стоило ей только побывать в столицах, где она выхлопотала Огареву освобождение, и присмотреться к соблазнам столичной жизни, чтобы в ней проснулись инстинкты. Огромное состояние, полученное Огаревым в конце 30-х годов, окончательно разнуздало её страсти. После смерти Николая 1 Огарёв получил разрешение выехать за границу. Уехав с Огаревым за границу, жена прошла через целый ряд скандальных похождений. Огарёв был бесконечно снисходителен, согласился даже признать прижитого женой ребенка, давал ей беспрекословно десятки тысяч ежегодно, но жизнь его была разбита. В конце 40-х годов он нашел подругу в семье пензенских помещиков Тучковых и обвенчался с ней в середине 50-х годов, после смерти первой жены. В 1856 г. Огарев окончательно покинул Россию и, примкнув к деятельности Герцена, вместе с ним стал во главе русской эмиграции. Уезжает в Лондон, где его ждёт Герцен. Огарев  приехал  в Лондон сильный духом, но немощный телом, - волнения, связанные  с  переездом, вызвали у него несколько приступов болезни в первые же дни. Герцен  с тревогой записывает в дневнике: "Он очень болен". Однако Огарев  переборол  недуг и включился в работу. Он стал участвовать в издании альманаха  "Полярная  звезда", на  обложке которого  неизменно печатались силуэты пяти казненных Декабристов. Огарев предложил Герцену не ограничиваться  изданием  альманаха  и  очередных  частей  "Былого и дум", а издавать  газету  на русском языке - "Колокол". И "Колокол" зазвучал. Огарев начал  трудиться, по выражению  Герцена, "как  вол": вместе с Герценом он редактирует "Полярную  звезду" и "Колокол", пишет  статьи,  прокламации, листовки, собирает и издает в Лондоне со своими  предисловиями "Думы" Рылеева  и запрещенные в России сочинения - "Русская потаенная литература XIX столетия". Наконец-то жизнь Огарева пошла так, как он хотел: он получил свободу действий. В его стихах зазвучали ноты открытого протеста. Он пишет, разоблачающие крепостническую систему, статьи. Много способствует  организации в России тайного политического общества "Земля и Воля", за что и был наречен "отцом" Русского Народничества. В этом же году (1855) выходит первый сборник стихотворений поэта.
В 1840 году в "Отечественных записках" и в "Литературной газете" появились первые стихотворения Огарева. В 1840-1841 годы написал первые две части поэмы "Юмор", в которой подверг критике весь строй современной русской жизни; поэма распространялась в рукописях:

Измученный рабством и духом унылый
Покинул я край мой родимый и милый,
Чтоб было мне можно, насколько есть силы,
С чужбины до самого края родного
Взывать громогласно заветное слово:
Свобода! Свобода!



В 1841-1846 годы жил большей частью за границей, где изучал немецкую классическую философию Гегеля, Фейербаха, занимался естественными науками. В идейной борьбе 40-х годов Огарев вместе с В. Г. Белинским и Герценом принадлежал к наиболее радикальному крылу западников. С конца 1846 года жил в Пензенском имении. В 1850 году был вторично подвергнут тюремному заключению. В 1856 году эмигрировал за границу, где присоединился к начатой Герценом работе. "Записка о тайном обществе" Огарева (1857) содержала развернутый план организации общественных сил в целях коренного преобразования социального и политического строя России. Начатое Герценом по предложению Огарева издание "Колокола" (1857-1867) - реализация одного из центральных пунктов этого плана. Программа Огарева в предреформенные годы - уничтожение крепостного права с предоставлением крестьянам той земли, которой они фактически владели, уничтожение чиновничества и введение выборного суда и управления, ликвидация цензуры, отмена рекрутства и сокращение войска и полная гласность - рассматривалась им как первый шаг на пути социалистического переустройства России. Огарев писал преимущественно о крестьянском вопросе, тактике освободительного движения. Много внимания уделял обоснованию принципа свободы совести.

Социальная природа нравственности выводилась Огаревым из естественной потребности людей в свободе. Основной задачей искусства и литературы Огарев считал критику существующего порядка вещей и борьбу с социальной несправедливостью, считал материальные потребности человеческого общества - необходимость добывания пищи и создания условий для существования. Однако не поняв роли труда в процессе становления человека, а отсюда и роли производства в дальнейшем развитии человечества, Огарев движущей силой прогресса признавал знания. Огарев подошел к пониманию решающей роли народных масс в истории; основную причину неудачи Декабристов видел в том, что они стояли далеко от народа. Коренное отличие социально-политической истории России от истории западноевропейских народов Огарев видел в сохранении в России нетронутыми коренных основ народного быта (общины). Происхождение русского государства Огарев обосновывал внешнеполитическим фактором - необходимостью борьбы с татарским игом. Единственным и безраздельным собственником земли, искони принадлежавшей народу, первоначально стало правительство, которое расплачивалось этой землей со служилыми людьми. Огарев считал принцип частной, помещичьей собственности на землю привнесенным в русскую жизнь Петром I, законным , так же как и европейское административное устройство, науку и культуру. Ни одно из этих начал, став достоянием господствующих классов и правительственных сфер, не проникло в народный быт, сохранивший неизменным свое земельное, административное и судебное устройство. Теория русского общинного социализма, выдвинутая Герценом, получила в статьях Огарева дальнейшее обоснование. Вместе с тем Огарев допускал возможность реформаторского пути при руководящей роли образованного дворянства. Выступления Огарева после обнародования Положений 19 февраля 1861 года содержали открытый призыв к подготовке Крестьянской Революции. Конспиративные документы, созданные Огаревым совместно с Герценом в конце 50 - начала 60-х годов 19 века, отражали его активное участие в подготовке и создании общества "Земля и Воля", одним из руководителей которого стал Огарев. В целях прямой пропаганды в народе Герцен и Огарев издавали газету "Общее Вече" (1862-1864). Поэтическое творчество Огарева с момента эмиграции стало частью его революционной борьбы. В годы польского восстания 1863-1864 годов Огарев энергично поддерживал его. С переводом Вольной Русской Типографии в 1865 году из Лондона в Женеву Огарев переселился в Швейцарию. Огарев выступал не против государства вообще, а против русского крепостнического государства, за создание на основе русского общинного строя народного демократического государства, федеративной республики самоуправляющихся общин, группирующихся в волости и уезды. В "Предисловии" к "Думам" Рылеева (Лондон, 1860) и в "Предисловии" к сборнику "Русская потаенная литература XIX века" (Лондон, 1861) Огарев изложил историю русского революционного движения, идейной борьбы и литурного процесса от Пушкина до Некрасова. Огареву принадлежит чёткая периодизация революционного движения 30-50-х годов, истоком которого он считал движение Декабристов, а крупнейшим идейным завоеванием - Социализм и понимание решающей Роли Народа в истории.
В 1873 году Огарев вновь переехал в Англию. В Лондоне Огарев продолжал заниматься литературным творчеством: выходят первые две части его поэмы "Юмор" и сборник "Стихотворения", позже "Свободные русские песни". Им были собраны и опубликованы "Думы" Рылеева. Свыше трехсот художественных и публицистических произведений было опубликовано им на страницах "Полярной звезды" и "Колокола":

"Рылеев был мне первым светом...
Отец! по духу мне родной -
Твое названье в мире этом
Мне стало доблестным заветом
И путеводною звездой."

"Тот жалок, кто под молотом судьбы
Поник - испуганный - без боя:
Достойный муж выходит из борьбы
В сияньи гордого покоя."

Эволюция историко-философских воззрений Огарев отразила сдвиги, происходившие в Русском Революционном Движении. Итоги своих теоретических исканий Огарев подвел в "Ответах на статью Герцена "Между старичками" и на брошюру М. А. Бакунина "Постановка революционного вопроса" (1869). Признавая внутреннюю необходимость и закономерность исторического процесса, Огарев решающую силу прогресса видит теперь в Революции. В России Огарев был известен до эмиграции исключительно как поэт. Первая оценка поэтических произведений Огарева принадлежит В. Г. Белинскому ("Рус. лит-ра в 1841 г.", "Отечеств. записки", 1842, т. 20). Общественное содержание поэзии Огарева, его место в истории русского освободительного движения были раскрыты Н. Г. Чернышевским.
В конце 50-х — начале 60-х гг. поэт пишет поэму «Забытье», завершавшуюся популярной впоследствии песней о народном восстании в России. Тема борьбы революционного народа в поэзии и публицистике Огарёва 60—70-х гг. занимает ведущее место. Его поэтичес­кие послания к революционной молодежи «Михайлову», 1862; «Сим победиши», 1863, и другие), стихотворения:
«Свобода» (1858), «До свиданья» (1867), «Студент» (1867—68, опубликовано в 1869), «За новый год» (1876), обращения к Герцену-Искандеру получали широкое распространение в России, в частности в русском революционном подполье, нередко печатались в виде листовок и оказали значительное влияние на демократическую поэзию 60-х гг. Большое художественное значение имели поэмы Огарёва Николая Платоновича лондонского периода: «Сны» (1857), «Ночь» (1857), «Тюрьма» (1857— 58), «Матвей Радаев» (1856—58, опубликован в 1859) и другие. Его излюбленными жанрами были стихотворения-послания, обращения или поэма-исповедь, рассказ характерны самые названия: «Другу Герцену», «К друзьям», «Грановскому», «Монологи», «Раздумье», «Исповедь лишнего человека», «Рассказ этапного офицера» и другие. Своеобразие этих жанров открывало перед ним возможность непосредственного разговора с читателем. Стих его музыкален и мелодичен: он был страстный музыкант и всегда томился желанием выразить сладко наполнявшие его Душу неопределенные "звуки":

"Как дорожу я самым прекрасным мгновеньем!
Музыкой вдруг наполняется слух,
Звуки несутся с каким-то стремленьем,
Звуки откуда-то льются вокруг.
Сердце за ними стремится тревожно,
Хочет за ними куда-то лететь,
В эти минуты растаять бы можно,
В эти минуты легко умереть".

Музыкальность Огарева результат высокой душевной культуры. Один из счастливейших моментов жизни Огарев нашел отклик в стихотворении: "Много грусти" - и вот его заключительные слова:
"А я и молод, жизнь моя полна, и песнь моя на радость мне дана, но в этой радости так много грусти". Грусть, тихая и почти беспричинная - основной тон поэзии Огарева. Он далеко не безусловный пессимист, ему не хочется умереть ("Проклясть бы мог свою судьбу", "Когда встречаются со мной"); он оживает, когда становится лицом к лицу с природой и этому обязан лучшими своими вдохновениями ("Полдень", "Весна", "Весною"). В лучших своих страницах «Кавказские воды», фрагменты из «Моей исповеди», «Записки русского помещика» и других — воспоминания Огарёва стали исповедью поколения, яркой летописью его идейных исканий.

В конце сороковых и  в пятидесятых годах Огарев создал несколько значительных поэм, в частности "Господин", "Деревня" и "Зимний путь". Большое значение имела литературно - критическая деятельность Огарёва, развернувшаяся в годы его революционной эмиграции, она отвечала задачам борьбы русской демократии за идейное, целенаправленное искусство. В 60-х годах Огарев  утверждает, что великие произведения искусства не могут возникать в отрыве от жизни общества, от событий истории человечества. Огарев пишет о Пушкине, отмечая его мировое значение ("В нём отозвался весь русский мир"); о Рылееве, которого считает "равносильным по влиянию" на общество Пушкину; о Грибоедове, подчёркивая близость его Чацкого к Декабристскому Движению; о Полежаеве, завершившем "первую, неудавшуюся битву свободы с самодержавием"; о Гоголе, который выдвинул, по  мнению Огарева, "практический вопрос", о "разрушении чиновничества"; о Кольцове, которого считал голосом "немого множества". Кольцов был особенно дорог Огареву своей близостью к народу. Огарёв жил интересами современной русской литературы и был в курсе всего нового. Множество оригинальных и метких суждений рассыпано в его статьях и письмах о произведениях Герцена,  Тургенева, Некрасова, Щербины, Островского, Кохановской и других русских писателей. В 1865  году Герцен и Огарев вынуждены были перевести Вольную Русскую Типографию из Лондона в Женеву, в средоточие русской эмиграции. Огареву пятьдесят три года, но тяжелая болезнь настолько подточила его физические силы, что видевшая его тогда А. Г. Достоевская назвала его "глубоким стариком". Тем не менее дух Огарева был непоколебим. Он продолжал неустанно трудиться. Ему  часто приходилось редактировать "Колокол" одному, так как Герцен вынужден был выезжать по делам.

Статьи-предисловия Огарёва к лондонскому изданию «Дум» Рылеева (1860) и к сборнику «Русская потаенная литература XIX столетия» (Лондон, 1861), статья «Памяти художника» («Полярная звезда» на 1859 г., кн. V), написанная в связи со смертью А. А. Иванова, содержали развернутое изложение его эстетических воззрений и взглядов на русский: историко-литературный процесс. Продолжая традиции передовой русской эстетической мысли, Николай Платонович глубоко связывал развитие литературы, возникновение великих произведений искусства с общественными условиями. Он верил в великое будущее передовой русской литературы, неразрывно связавшей свою судьбу с революционным движением народных масс. После перехода Огарева на положение политического эмигранта его имя исчезло со страниц русских журналов. Вся литературная продукция Огарева публиковалась в периодических изданиях Вольной Русской Типографии - "Полярной звезде", "Колоколе", "Под суд", "Стихотворения" (Лондон, 1858), "Общее вече", а также выходила отдельными изданиями: поэма "Юмор" (Лондон, 1857), ключом к этой части может служить строфа из неё:

"Покинул я мою страну,
Где все любил - леса и нивы.
Снегов немую белизну,
И вод весенние разливы,
И детства мирную весну...
Но ненавидел строй фальшивый -
Господский гнёт, чиновный круг,
Весь "царства темного" недуг.

"За пять лет 1855-1860 об Огарев-революционере не упоминалось вовсе. Отрицалась самостоятельность и оригинальность Огарева как мыслителя, грубо искажалось его мировоззрение, игнорировалась революционная практическая и публицистическая деятельность заграничного периода...Либеральная критика затушевывала революционность Огарева, непримиримость к самодержавию. Начало научному изучению деятельности Огарева положено советской историографией. В работе В. И. Ленина "Памяти Герцена". 22-томное издание собрание сочинений А. И. Герцена под редакцией М. К. Лемке (1919-1922) ввело в научный оборот значительное количество материалов по биографии Огарева и его революционной практической деятельности. Обширные публикации огаревских материалов содержат 39-40 и 41-42 тт. "Литературного наследства" (1941). Новый этап в изучении Огарева связан с публикацией богатейших коллекций заграничного архива Огарева и Герцена, а также огаревских документов и произведений из советских архивохранилищ в тт. 61, 62 и 63 "Литературного наследства" (1953-56) (статьи, публикации и сообщения Б. П. Козьмина, Ю. Красовского, М. В. Нечкиной, Е. Л. Рудницкой, Я. З. Черняка). В 1952-1956 годы вышли в 2 тт. "Избранные социально-политические и философские произведения" Огарева, куда вошла частично и переписка Огарева. Первое советское издание поэтического наследства Огарева было осуществлено в 1937-1938 годы.

В Лондоне Огарёва настигло ещё одно испытание: его вторая жена, Наталья  Алексеевна, решила соединить свою судьбу с Герценом, овдовевшим ещё в 1852 году. Союз их, несмотря на рождение дочери, не оказался прочным, в семье Герцена начались нелады, так как дети его от первого брака отнеслись к Тучковой-Огаревой враждебно, виной чему был её тяжелый характер. Огарев перенёс разрыв с женой тяжело. Между ними троими завязался узел странных, трагических отношений. Но дружба между Огаревым и Герценом не охладела. "Что  любовь моя к тебе так же действительна теперь, как на Воробьевых горах, в этом я не сомневаюсь", - писал Огарев Герцену. Не могло быть для Огарева несчастья страшнее, чем неожиданная смерть Герцена в Париже 21 января 1870 года. В последние годы жизни сблизился с П. Л. Лавровым. Какое-то время он сотрудничает в лондонской газете Лаврова "Вперед", направление которой, однако, было Огареву  во  многом  чуждо. Огарев  начинает готовить биографию Герцена, приступает к работе над мемуарами. Вскоре судьба свела Огарева с  простой  английской  девушкой  Мери Сетерленд, и  она стала его верной спутницей до конца жизни. В одном из стихотворений мы встречаем такое его обращение к ней:

Как благодарен я тебе
За мягкость ласки бесконечной.
За то, что с тихой простотой
Почтила ты слезой сердечной.
Твоей сочувственной слезой,
Мое страданье о народе,
Мою любовь к моей стране
И к человеческой свободе.

Огарёв жил на небольшую пенсию, сначала от Герцена, а после смерти последнего - от семьи его. Человек крайне скромный, застенчивый, хотя и полный веры в свое призвание, Огарев неотразимо действовал на всякого, кто был чуток к душевной красоте. Вокруг него всегда создавался особый "Огарёвский культ"; в его присутствии люди становились лучше и чище. Герцен говорил, что "жизненным делом Огарева было создание той личности, какую он представлял из себя". В значительной степени напоминая Станкевича , Огарев влиял личной беседой, делясь богатым запасом своих знаний, высказывая яркие мысли, часто в очень ярких образах.
Жизнь в маленьком английском городе Гринвиче неподалеку от Лондона, куда Огарев переехал в 1874 году, была медленным умиранием. С ним была только верная ему Мери Сетерленд. Оставалась,  однако, ещё поэзия. 30  мая 1877 года Огарёв, уже серьезно занемогший, оставляет в дневнике последнюю запись:"Сейчас видел во сне, что я вернулся в Россию и приехал домой к себе в деревню". Ему видится, что крестьяне приняли его радушно, что они согласились с его проектами. "Я проснулся совершенно довольный моим сном, а Гринвич Огарёв увидал озаренным блестящим Солнцем и под ясным небом, каких давно не припомню". 12 июня 1877 года в присутствии Натальи Александровны Герцен, дочери Герцена, срочно приехавшей из Парижа, и Мери Сетерленд он скончался.
В 1913 столетие со дня рождения поэта большевистская «Правда» писала: «Огарев ценен как поэт, у которого наряду с грустной лирикой столько бодрых призывов и веры в несомненно грядущую яркую, свободную, счастливую жизнь для всех людей».

http://az.lib.ru/o/ogarew_n_p/text_0020.shtml
виhttp://hrono.ru/biograf/bio_o/ogarev_np.php


РЕВОЛЮЦИОНЕР-ДЕКАБРИСТ - КОНДРАТИЙ ФЁДОРОВИЧ РЫЛЕЕВ




http://az.lib.ru/r/ryleew_k_f/text_0130.shtml

Кондратий Федорович Рылеев - один из зачинателей и классиков русской революционной гражданской поэзии, вдохновляемой передовым общественным движением и враждебной самодержавию. Он полнее других выразил в поэзии декабристское мировоззрение и развил основные темы декабризма. В творчестве Рылеева нашли отражение важнейшие моменты истории декабристского движения в его самый существенный период: между 1820-1825 годами. Имя Рылеева в нашем сознании окружено ореолом мученичества и героизма. Обаяние его личности борца и революционера, погибшего за свои убеждения, так велико, что для многих оно как бы заслонило эстетическое своеобразие его творчества. Традиция сохранила тот образ Рылеева, который был создан его друзьями и последователями, сначала в воспоминаниях Н. Бестужева, затем в статьях Огарева и Герцена. "Рылеев был поэтом общественной жизни своего времени, писал Огарев. Хотя он и сказал о себе: "Я не Поэт, а Гражданин", но нельзя не признать в нем столько же поэта, как и гражданина. Страстно бросившись на политическое поприще, с незапятнанной чистотой сердца, мысли и деятельности, он стремился высказать в своих поэтических произведениях чувства правды, права, чести, свободы, любви к родине и народу, святой ненависти ко всякому насилию". Однако Рылеев был сложной и противоречивой фигурой. Политические и философские взгляды его были отражением тех противоречий, которые присущи всему декабристскому движению. Наиболее демократичный и радикальный представитель Северного общества, Рылеев не был свободен от сомнений и колебаний, от сознания своего одиночества, своей трагической обреченности. Как поэт он не смог раскрыться до конца. Путь его был грубо оборван как раз в тот момент, когда Рылеев обрел свой подлинный высокий голос, когда он мог сказать в русской литературе новое и значительное слово. Рылеев начал поздно, но развивался быстро, быстро набирал силу и становился заметным явлением в русской литературе. Он стремился создавать такие произведения, которые зажигали бы сердца, воспитывали твердость духа и вселяли веру в победу над деспотизмом. Лучшие из них доныне поражают нас своей искренностью, целеустремленностью, подчиненностью высокой гуманной идее. Все это позволяет утверждать, что в лице Рылеева русская литература потеряла значительного и самобытного художника.

Отец его, Федор Андреевич Рылеев, был подполковником Эстляндского полка и, уйдя в отставку, служил управляющим киевским имением кн. В. В. Голицыной. Родовое поместье Рылеевых, небольшое село Батово, находилось в Софийском уезде Петербургской губернии. Там Кондратий Федорович провел свои ранние годы. Родители Рылеева не отличались образованностью. Отец был человеком жестоким и скупым, отношения его с сыном, что видно и по их переписке, всегда оставались холодными и формальными. Мать Рылеева, человек гораздо более ему близкий, позднее писала сыну: "Правда твоя, что я не была счастлива, отец твой не умел устроить моё и твоё спокойствие. Что делать! Богу так было угодно". Жилось семье не просто, т.к. Фёдор Андреевич любил жить «на широкую ногу» и промотал два имения. Если бы Батово не уступили Анастасии Матвеевне по низкой цене родственники, дело могло дойти до полной нищеты. До Кондратия в семье умерло четверо детей и родители, чтобы сохранить слабенького здоровьем сына, по совету священника назвали его в честь первого встретившегося им человека в тот день, когда они поехали крестить мальчика. Им оказался бедный отставной солдат Кондратий, которого родители забрали с собой в церковь, как крёстного отца. Отец был очень суровым человеком как по отношению к крепостным, так и по отношению к супруге. Мальчик боялся отца и часто плакал. Чтобы избавить Кондрашу от домашних сцен, родственники Анастасии Матвеевны помогли устроить его в кадетский корпус в Петербурге. В кадетском корпусе. Когда мальчику не было ещё и шести лет его привезли в Петербург, где он пробыл свыше двенадцати лет. В январе 1801 года он был зачислен в «подготовительный класс» 1-го кадетского корпуса. Жизнь в учебном заведении была очень нелёгкой. Старшие воспитанники часто обижали младших, и вечерами Кондратий часто плакал, уткнувшись головой в подушку. Кроме того, в больших, плохо отапливаемых спальнях всегда было холодно, а учащиеся спали под тонкими одеялами и зимой даже самые маленькие были одеты в тонкие шинели. Мальчик скучал по дому, по маме, но держался. Проходили годы, и Рылеев постепенно привыкал к военному быту и муштре. Он учился не блестяще, но все важные для будущего офицера предметы старался изучать основательно. И конечно не было ему равных по литературе. Там были написаны его первые произведения. Хотя в Первом кадетском корпусе, как и в большинстве учебных заведений той эпохи, были сильны литературные интересы, общий уровень преподавателей и воспитанников был несравним с передовыми учебными заведениями страны, и кадетский корпус не стал для Рылеева той благоприятной средой и литературной школой, какой был Царскосельский лицей для Пушкина и его товарищей. Рылеев «оброс» множеством друзей, которые уважали его за исключительную честность и справедливость. Он стоически переносил все наказания и никогда не плакал под розгами. Бывало – принимал на себя и чужую вину. В годы учёбы Кондратий пристрастился к чтению. Он читал всё, что можно было достать в библиотеке или у друзей, не один раз просил деньги на книги у отца. Но тот считал это глупостью и очень редко и неприязненно отвечал на письма сына.

Война 1812 года сыграла огромную роль в идейном развитии будущего декабриста. Подобно многим своим сверстникам, он рвется на фронт, мечтает о военных подвигах. Под впечатлением побед русской армии Рылеев делает первые пробы пера в стихах ("На погибель врагов" и "Любовь к отчизне") и в прозе ("Победная песнь героям").
Заграничные походы
С весны 1814 года Рылеев был выпущен из корпуса прапорщиком, направлен в 1-ю артиллерийскую бригаду и участвовал в заграничных походах русской армии. Он побывал в Польше, Саксонии, Баварии, Франции, Пруссии, Швейцарии и других странах, узнавал много новых людей, видел иную жизнь и иные нравы. Зная простой народ лишь по рассказам и книгам, Рылеев впервые увидел простых солдат рядом с собой. Он знал, что это были великие герои, изгнавшие врага из родной земли. Теперь же поэт увидел, насколько тяжело живут эти герои. Рылеев ужаснулся 25-летнему сроку службы простых солдат, безжалостному отношению к ним многих офицеров. В его душе возникло острое чувство жалости к простым людям, желание помочь. Рылеев стал мечтать о деле, которое он сможет организовать для защиты простых людей. Но пока ещё не представлял, как сможет это сделать.
Все это безусловно повлияло на юного офицера, расширило его кругозор. За границей Рылеев продолжает заниматься литературой, пишет стихи и прозаические статьи в форме писем и дневниковых записей. В них сказалась и его любознательность, наблюдательность и наивность. В "Письмах из Парижа" заметно сочувствие французам и уважение к Наполеону, что говорит уже о критическом восприятии официальных "установок".  Во время похода Рылеев узнал о смерти отца, который последние годы работал управляющим в богатом имении князей Голициных. После смерти Рылеева-старшего они заявили, что он остался им много денег и передали дело в суд.
В результате судебного решения на Батово наложили арест, и мать Кондратия Фёдоровича до конца жизни осталась практически без средств к существованию. Рылеев жалел свою мать, и как бы тяжело ни приходилось – никогда не просил у неё денег.
В Воронежской губернии
После возвращения в Россию (в 1815 году) роту, в которой служил Рылеев, командировали в Острогожский уезд Воронежской губернии. Здесь поэт оставался несколько лет. В Острогожске он познакомился со многими известными фамилиями уезда. Некоторые из них были родом с Украины и сохраняли в окружении русского народа свои исконные обычаи и привычки. В Острогожске поэт много читал и думал, часто видел негативные стороны жизни простых людей. Именно здесь он полностью сформировал свои взгляды и устремления, развил лучшие стороны поэтического таланта. Во время приездов в Подгорное Рылеев познакомился с семьёй местного помещика М.А.Тевяшова. Вскоре он стал учить его дочерей русскому языку и старшая из них, Наташа, очень понравилась поэту. В это время он пишет многочисленные мадригалы и посвящения в её честь: «Наташа, Амур и я», «Мечта» и другие. Через 2 года он просит благословения у своей матери на брак. Анастасия Матвеевна соглашается, но при условии, если сын честно скажет родителям невесты о своей бедности. Тевяшовых не пугает бедность жениха, они дают своё согласие. В 1818 году Рылеев выходит в отставку, а в 1820 году Кондратий и Наталья венчаются. После свадьбы родные и знакомые уговаривали поэта остаться с семьёй на Украине и жить счастливо и спокойно. Но он не хотел «убить» молодые годы бездарно.
Душа его рвалась в столицу.

Пребывание Рылеева в Острогожском уезде, очень существенный этап в его биографии. Рылеев навсегда полюбил этот степной край, пограничный с Украиной, и украинская тема стала позднее одной из ведущих в его творчестве. Знакомство с семьей острогожского помещика М. А. Тевяшева привело к значительному событию в личной жизни Рылеева: старшая дочь Тевяшева, Наталья Михайловна, вскоре стала женой поэта. В острогожский период Рылеев много пишет, но стихи его, как и письма к матери, сентиментальны и полны литературных штампов. Вот, например, как описывает поэт свою жизнь в письме от 10 августа 1817 года: "Время проводим весьма приятно: в будни свободные часы посвящаем или чтению, или приятельским беседам, или прогулке; ездим по горам и любуемся восхитительными местоположениями, которыми страна сия богата; под вечер бродим по берегу Дона и при тихом шуме воды и приятном шелесте лесочка, на противоположном береге растущего, погружаемся мы в мечтания, строим планы для будущей жизни, и через минуту уничтожаем оные; рассуждаем, спорим, умствуем, и наконец, посмеявшись всему, возвращаемся каждый к себе и в объятиях сна ищем успокоения". Он пишет мадригалы своей невесте, дружеские послания по образцу "Моих пенатов" Батюшкова, песни, романсы, шарады, акростихи и тому подобные альбомные мелочи. Подобно своим ровесникам, поэтам-декабристам В. Ф. Раевскому и Кюхельбекеру, Рылеев начинает как ученик и подражатель новой поэтической школы, связанной с именами Батюшкова и Жуковского. Молодого Рылеева с большим основанием, чем Кюхельбекера или Раевского, можно назвать именно подражателем. Своего у него очень мало. И недостаток образования, и отсутствие высокоразвитой культурной среды здесь безусловно сказались. Потенциальные возможности Рылеева были очень велики, но пока он развивается медленно, и его раннее творчество - пример трудного роста.
В 1818 году Рылеев выходит в отставку по причинам как личного (родители невесты настаивали на отставке), так и общественного порядка. Разочарование в военной службе типично для многих передовых офицеров, возмущавшихся теми палочными порядками, которые стали господствовать в армии после окончания войны. Говоря о своей отставке, Рылеев писал матери: "И так уже много прошло времени в службе, которая не принесла мне пользы, да и вперед не предвидится, и с моим характером я вовсе для неё не способен. Для нынешней службы нужны подлецы, а я, к счастию, не могу им быть и по тому самому ничего не выиграю". В январе 1819 года Рылеев поселился с женой сначала в Батове, а затем в Петербурге. Переезд в Петербург, о котором Рылеев так долго мечтал и от которого так многого ждал - поворотный момент во всей его жизни. Здесь он родился как гражданский поэт, здесь началось его литературное и политическое созревание. Познакомившись с петербургскими литераторами А. Е. Измайловым, В. К. Кюхельбекером, Ф. В. Булгариным, Ф. Н. Глинкой, освоившись с литературным миром столицы, Рылеев нашел ту благоприятную среду, отсутствие которой так долго замедляло его творческий рост. С 1820 года начинает он печататься в журнале А. Е. Измайлова "Благонамеренный", а затем в "Невском зрителе". И хотя основная печатная продукция Рылеева - это те же любовные послания в стиле Батюшкова, мадригалы и шарады, его гражданский и политический рост идет очень быстро. К концу 1820 года Рылеев освобождается от идиллических настроений. Автор сборника «Думы» (оригинальные по форме стихотворные повествования о славных событиях русской истории, одна из дум, «Ермак», стала народной песней), поэм «Войнаровский», «Наливайко».

1820 год - важная веха в истории русской общественной мысли и рубеж в развитии декабризма. К этому году относится ряд значительных событий международной и внутренней жизни. В январе началась революция в Испании, под предводительством Рафаэля дель Риэго. Революционные выступления происходили в Неаполе, Португалии, Сицилии. В России - рост крестьянских волнений и восстание Семеновского полка, высылка Пушкина из Петербурга. Все это влияло на умонастроение передовых людей эпохи и членов тайных обществ. В 1820 году на совещании Коренной управы Союза благоденствия большинство присутствующих высказалось за республику как лучшую форму правления в России. В результате этого совещания произошел раскол среди членов Союза благоденствия. Он, вскоре распался, но вместо него были организованы Южное (1821) и Северное (1822) тайные общества. 1820 год в истории декабризма интересен и тем, что в декабристскую литературу пришел крупнейший ее поэт - Рылеев. Осенью 1820 года в 10-й книжке "Невского зрителя" была напечатана знаменитая сатира "К временщику", которая принесла Рылееву не только известность, но и славу. Если печатавшиеся одновременно с ней элегии и дружеские послания поэт подписывал инициалами или печатал анонимно, то в сатире появилась полная подпись поэта. Это был мужественный вызов, подчеркнутая готовность ответить за свое печатное выступление. Н. А. Бестужев говорит в своих воспоминаниях: "Это был первый удар, нанесенный Рылеевым самовластью". (Н. Бестужев, Воспоминание о Рылееве). Традиционное в литературном плане, стихотворение Рылеева поразило всех своей гражданской смелостью и обличительным пафосом. Между тем именно это письмо, содержащее к тому же ироническую характеристику членов царской фамилии, было перлюстрировано на главном почтамте. Очевидно, Рылеев вызвал подозрение властей как человек недовольный и неблагонадежный.

Отношение его к окружающей действительности делается все более критическим. Приглашая своего острогожского приятеля, артиллерийского капитана А. И. Косовского, перебраться в Петербург, Рылеев "не переставал, как об этом рассказывает в своих воспоминаниях Косовский, твердить и убеждать, что пора нам поверить себя, взглянуть попристальней на все окружающее нас, ибо кроме зла, несправедливостей и неслыханного лихоимства ничего у нас нет, а потому необходимо думать, дорожить каждым днем и трудиться для будущего счастья России". И Рылеев пытался трудиться на гражданском поприще, В январе 1821 года он был избран заседателем в С.Петербургскую палату уголовного суда и оставался в этой должности до весны 1824 года. О честности и гражданской смелости Рылеева, о сочувствии его представителям простого народа сохранились выразительные воспоминания. Например, рассказ Н. Бестужева о мещанине, который был рад, что его отдадут под суд Рылеева ("Воспоминания Бестужевых", с. 13). О защите Рылеевым крепостных крестьян гр. Разумовского, Рылеев в "деле" о волнении крепостных крестьян графа Разумовского. Ведя упорную борьбу со всякими нарушениями и злоупотреблениями в суде, Рылеев понимал, что весь государственный аппарат продажен, что все чиновники живут за счет взяток и притеснений. Летом 1821 года, снова посетив Острогожский уезд, "...Рылеев уже не идиллически, а саркастически описывает провинциальную обстановку. "Холод обдает меня, пишет он Булгарину, когда я вспомню, что кроме множества разных забот меня ожидают в Петербурге мучительные крючкотворства неугомонного и ненасытного рода приказных (чиновников)... Ты, любезный друг, на себе испытал бессовестную алчность их в Петербурге; но в столицах приказные некоторым образом ещё сносны... Если бы ты видел их в русских провинциях - это настоящие кровопийцы, и я уверен, что ни хищные татарские орды во время своих нашествий, ни твои давно просвещённые соотечественники в страшную годину междуцарствия не принесли России столько зла, как сие лютое отродие... В столицах берут только с того, кто имеет дело, а здесь все подряд: предводители, судьи, заседатели, секретари и даже копиисты имеют постоянные доходы от своего грабежа..."

Особое место в поэтическом наследии Рылеева занимают его агитационные песни, написанные им совместно с А. А. Бестужевым. Своё вступление в Северное общество Рылеев ознаменовал тем, что осенью 1823 года на одном из заседаний тайного общества предложил воздействовать на общественное мнение распространением свободолюбивых и противоправительственных песен. И подобные песни Рылеев стал сочинять сам. Сатирические и "подблюдные" песни Рылеева и А. А. Бестужева следует рассматривать как наиболее яркое проявление декабристской потаенной поэзии, отмеченное печатью народности. Не следует забывать, что песни эти писались с оглядкой на восстание Семеновского полка. Такова песня "Ах, где те острова...", в которой множество собственных имен и намеков, понятных лишь в узком кругу людей, песни Рылеева и Бестужева, созданные для распространения в народе. Это песни "Царь наш - немец русский...", "Уж как шёл кузнец..." и "Ах, тошно мне...". Здесь размышления об исторической роли народа, политическая революционность, литературная установка на фольклор и стихийный демократизм "левых" декабристов сливаются воедино, особенно в последней из названных песен. Песня "Царь наш немец русский..." предназначалась для солдат и написана как бы от их лица. Песню "Уж как шел кузнец..." следует выделить особо. В ней царь, назван тираном и подлецом, достойным смерти. Оружие мщения - мужицкий нож, взятый из народно-разбойничьих песен. Вместе с царем казни достойны князья и вельможи, попы и святоши. Носителем социального мщения выступает кузнец. В отличие от Никиты Муравьева, Рылеев и Александр Бестужев были сторонниками самых решительных методов борьбы, и сама идея цареубийства их горячо волновала. Когда в ноябре 1825 года, в связи с первой присягой Константину, обсуждался план дальнейших действий, Рылеев был за то, чтобы пойти на крайние меры. "Предполагалось, говорил Каховский на следствии, в первых днях по известии о кончине императора, если цесаревич не откажется от престола или если здесь не успеют, то истребить царствующую фамилию в Москве в день коронации; говорил Рылеев, а барон Штейнгель сказал: лучше перед тем днем захватить их всех у всеночной в церкве Спаса за Золотой решеткой. Рылеев подхватил: "Славно! Опять народ закричит: любо! любо!.."". На заседании тайного общества Рылеев говорил о цареубийстве словами, очень близкими песне "Уж как шел кузнец...". Понятно, что под песней "Уж как шел кузнец..." не могли подписаться умеренно настроенные декабристы вроде Никиты Муравьева и тем более Фёдора Глинки. В. И. Штейнгель в своих показаниях довольно точно воспроизвел борьбу внутри Северного общества, которая продолжалась до самого 14 декабря: "Начались частые приезды к г. Рылееву и рассуждения. Я заметил, что Александр Бестужев и Каховский, которого в это только время узнал, были пламенными террористами. Помнится мне, что именно 12-го числа, пришед к Рылееву, я застал Каховского с Николаем Бестужевым, говорящих у окошка, и первый сказал: "С этими филантропами ничего не сделаешь; тут просто надобно резать, да и только...". ("Первый нож на бояр, на вельмож... Второй нож на попов, на святош... Третий нож на царя"). Иначе проявилась народность в песне "Ах, тошно мне...". Именно народ подсказал поэтам-декабристам эту песню. В солдатской прокламации 1820 года о судебном беззаконии было сказано: "В судебных местах нет правосудия для бедняка. Законы выданы для грабежа судейского, а не для соблюдения правосудия". Волнение в Семеновском полку в 1820 г. В песне Рылеева и Бестужева о тех же судебных местах говорится почти языком солдатской прокламации:

А уж правды нигде
Не ищи, мужик, в суде:
Без синюхи
Судьи глухи,
Без вины ты виноват.

Написана она "на голос" популярного сентиментального романса Нелединского-Мелецкого. Но, звучащая от лица крестьян, песня эта правдиво и разносторонне рисует народную жизнь "изнутри", изображенную самими крестьянами. И эта народная точка зрения выражена в песне удивительно точно. Народ здесь не идеализирован, он лишен того романтического ореола, которым окружался со времен "Записок русского офицера" Ф. Глинки во всех декабристских произведениях. Народ показан угнетенным, но не сломленным, полным юмора и здравого смысла. Жизнь его показана конкретно, но без излишних деталей, мельчащих картину. Крепостное право ("людями, как скотами, долго ль будут торговать?"), барщина, взяточничество судейских, солдатчина, государственные налоги ("То дороги, то налоги разорили нас вконец"), засилье кабаков, попы-мироеды: кажется, ни одна существенная сторона народной жизни не оставлена без внимания. И авторы смотрят на эту жизнь не "сверху", из Петербурга, а "снизу", из крепостной деревни. Для них "баре с земским судом и с приходским попом" - высшее начальство и вершители их судьбы. В песне "Ах, тошно мне..." и дерзость, и лукавство, и вера в свои силы, и надежда на лучшее будущее, широко использована простонародная лексика, нет вульгаризмов, меткие народные выражения, поговорки ("По две шкуры с нас дерут: Мы посеем, они жнут"). Они придают описаниям ужасов народной жизни некоторый юмористический оттенок. Эта способность народа подсмеиваться над своими угнетателями, стоять выше их больше всего говорит о жизнеспособности народа, о сохранении им чувства собственного достоинства. И хотя в песне не содержится призывов к восстанию, уничтожению царя и вельмож, как в других агитационных песнях, конец её звучит очень смело, намекая на многое. Вся последняя строфа составлена из народных пословиц и поговорок:
А до бога высоко,
До царя далеко,
Да мы сами
Ведь с усами.
Так мотай себе на ус.

К началу 20-х годов Рылеев, ещё не будучи членом тайного общества, вполне уже был готов к вступлению в него. Его участие в 1820-1821 годах в масонской ложе "Пламенеющая звезда", а также активное сотрудничество в Вольном обществе любителей российской словесности, куда он был принят в апреле 1821 года по рекомендации Дельвига, еще более сблизило Рылеева со многими представителями оппозиционно настроенной интеллигенции. Таким образом, мы можем утверждать, Что из трех факторов, названных самим Рылеевым на следствии по делу декабристов, повлиявших на развитие его свободомыслия: заграничные походы, "чтение разных современных публицистов, каковы Биньон, Бенжамен Констан и другие", "беседы с людьми одинакового образа мыслей", именно третий, то есть общение с вольнолюбиво настроенными людьми, сыграл едва ли не решающую роль. И если в первые годы пребывания в Петербурге Рылеев еще не нашел себя как поэт, то он вступил на тот путь, по которому пришел к главному делу своей жизни. Эволюция Рылеева показательна и типична для многих его современников: Пушкина, Кюхельбекера, В. Ф. Раевского и других поэтов эпохи, представителей гражданской поэзии. Полудетские патриотические стихи о 1812 годе, связанные с традициями XVIII века, затем, ученичество у Батюшкова или Жуковского, подражательная поэзия юношеских лет и, наконец, обращение к окружающей действительности, критика ее в гражданских вольнолюбивых стихах. Причем две линии, две школы (рационалистический XVIII век с его нормативностью и высоким пафосом и романтическая поэзия "новой школы" с ее индивидуализмом, вниманием к миру чувств и плавностью стиха) сосуществуют в творчестве молодых поэтов. То одна, то другая берет верх (патриотические и гражданские темы влекли за собой одический настрой, а интимные элегическое оформление), но обе, они традиционны, литературны и до определенного момента одна другой не мешают. Свою сатиру "К временщику" он пишет александрийским стихом. Мощный накал негодования, угрожающий тон сатиры выделяет это стихотворение Рылеева из ряда других гражданских произведений эпохи. Вместе с тем сатира "К временщику", как и другие произведения ранней декабристской поэзии ("Рассказ Цинны" П. А. Катенина или "Опыты трагических явлений" Ф. Н. Глинки). Одновременно с гражданской сатирой Рылеев пишет и печатает любовные стихи. В 1821-1823 годах, все более проникаясь критическим отношением к окружающей действительности, он сосредоточивается преимущественно на гражданской поэзии, обогащая ее опытом новой поэтической школы. Главное, что вносит романтическая поэзия в гражданскую тему это личное восприятие окружающего, лирический образ автора, современника или участника происходящих исторических событий. Заслуга Рылеева перед русской поэзией заключается прежде всего в том, что он создал индивидуальный, конкретный, глубоко лирический образ поэта-гражданина, человека, способного переживать все "бедствия своей отчизны", всю мировую несправедливость как личное свое страдание и стремящегося бороться с несправедливостью до конца, отдав этой борьбе все свои силы, всю свою жизнь. Но такой органичный, художественный образ гражданина возник у Рылеева не сразу. В 1821-1823 годах поэт обращается непосредственно к современности и на современном материале создает образы положительных героев, по его мнению достойных подражания. Таков А. П. Ермолов, талантливый полководец, прославившийся в войне 1812 года. В оценке поэта он "надежда сограждан, России верный сын". В год восстания в Греции Рылеев обратился к Ермолову с призывом помочь Восставшим грекам: Ермолов! поспеши спасать сынов Эллады, Ты, гений северных дружин!

Рылеев отозвался здесь на слухи о назначении Ермолова главнокомандующим в войне за освобождение Греции от турецкого владычества. Могущественная Россия должна превзойти Древний Рим, породивший "Брутов двух и двух Катонов", мечтал Рылеев. Если в 1814 году поэт прославлял любовь к отечеству, которая проявляется прежде всего в борьбе с внешним врагом, то теперь он превыше всего ставит "любовь к общественному благу", понимая ее как основу патриотизма. Рылеев настойчиво ищет вокруг себя носителей политической доблести, он возлагает надежды на Ермолова и Мордвинова, но более всего думает о гражданском воспитании молодого поколения. Адмирал Н. С. Мордвинов, старый екатерининский деятель, известный своей оппозиционностью в царствование Александра I, пользовался большим почетом у декабристов, и не случайно именно ему Рылеев посвящает оду "Гражданское мужество". Рылеев показывал на следствии, что после переворота Мордвинову вместе с М. М. Сперанским как верховным правителям должна была быть передана исполнительная власть. Проповедуя на конкретном примере нравственные идеи, Рылеев в то же время подготовляет общественное мнение, рисуя образ человека, достойного встать у кормила государственной власти. Рылеев переоценивал "гражданское мужество" Мордвинова, но делал это сознательно. Он надеялся, что преувеличения, допущенные им, оправдают себя в будущем. То, что приписано Ермолову, Мордвинову, полагал Рылеев, несомненно разовьется, проявит себя уже в ближайшем поколении, пусть даже гражданские достоинства Ермолова и Мордвинова не столь велики. Он, собственно, не их самих старался возвысить, а ту благородную гражданскую позицию, следовать которой, по мнению поэта, обязаны были лучшие люди страны. В оде "Гражданское мужество" отразились кратковременные надежды Рылеева на "просвещенного монарха", с которыми он вскоре, весной 1824 года  решительно расстается.

В поисках героических сюжетов и образов Рылеев обращается к русской истории. И это обращение не случайно. Интерес к историческим и национальным темам, вообще характерный для предромантизма и романтизма, в декабристской поэзии всегда был связан с патриотическими идеями гражданственности. У Рылеева возникает замысел целого цикла стихотворных рассказов о разных деятелях русской истории, об их подвигах или злодеяниях. Эти рассказы Рылеев назвал думами, используя термин украинского фольклора. Рылеев работал над думами в 1821-1823 годах. В 1824 году он собрал их в отдельную книгу, которая вышла в 1825 году. "Думы" выявили новое, уже самобытное лицо Рылеева-поэта и привлекли внимание критики. Первая дума - "Курбский", написанная летом 1821 года. У дум Рылеева было несколько источников. Сам он называл в качестве своего предшественника польского поэта Юлиана Немцевича, с которым переписывался и сочинение которого "Spiewy hystoryczne" ("Исторические песни") хорошо знал. Одна из дум Рылеева, "Глинский", является вольным переводом "песни" Немцевича. Важным источником дум Рылеева была "История Государства Российского" Н. М. Карамзина, которую он, как и большинство его современников, читал с огромным интересом. Собственно, чтение Карамзина и дало непосредственный толчок для создания стихотворений на исторические темы. Летом 1821 года Рылеев писал из Острогожска Булгарину: "В своем уединении прочел я девятый том Русской Истории... Ну, Грозный! Ну, Карамзин! Не знаю, чему больше удивляться, тиранству ли Иоанна, или дарованию нашего Тацита". И, посылая в письме думу "Курбский", замечает: "Вот безделка моя - плод чтения девятого тома". Темы и даже сюжеты целого ряда дум заимствованы Рылеевым из "Истории" Карамзина. Но были у поэта-декабриста и другие источники: книги по истории П. С. Железникова, Д. Н. Бантыша-Каменского, исторические рассказы и предания И. И. Голикова, Н. И. Новикова, С. Н. Глинки, Ф. Н. Глинки и другие, а также художественные произведения на историческую тему (трагедии Сумарокова и Княжнина, повесть Карамзина "Марфа Посадница" и другие). При всем том оригинальность рылеевских дум как явления искусства, проникнутого единым пафосом и единой мыслью, не вызывает сомнений. "Возбуждать доблести сограждан подвигами предков" (Взгляд на старую и новую словесность в России. "Полярная звезда, изданная А. Бестужевым и К. Рылеевым"). Эта воспитательная, просветительская цель дум, удачно определенная А. А. Бестужевым, полностью соответствовала тем воззрениям на художественную литературу, которые господствовали среди членов Союза благоденствия и были сформулированы в его уставе, "Зеленой книге". Там говорилось, что в художественном произведении главное мысль, идейное и нравственное содержание, а не погоня за изяществом выражения, что цель искусства - воспитание достойных людей, "состоящее не в изнеживании чувств, а в укреплении, благородствовании и возвышении нравственного существа нашего", иными словами: воспитание личности деятельной, благородной, способной служить общественным, гражданским интересам. И хотя Рылеев не состоял членом Союза благоденствия, все эти идеи были ему известны, так как Ф. Глинка проводил их в своей деятельности в руководимом им Вольном обществе любителей российской словесности. В думах многое идет от романтической школы: обращение к национальной традиции, русской старине и фольклору, обусловившее жанровое оформление поэтических рассказов Рылеева. В отличие от сентименталистов, занимающихся преимущественно такими фольклорными жанрами, как любовная песня и волшебная сказка, романтики интересовались в фольклоре прежде всего эпическими сказаниями, историческими песнями. Примечательно, что в 1821 году Рылеев увлекся "Словом о полку Игореве", памятником, который русские романтики не отделяли от фольклорных произведений и ценили как образец самобытности и проявления героического духа русского народа. Сохранился небольшой отрывок рылеевского перевода "Слова". Из него видно, что именно героическое начало привлекло поэта-декабриста в этом древнем произведении:

В душе пылая жаждой славы,
Князь Игорь из далеких стран
К коварным половцам спешит на пир кровавый
С дружиной малою отважных северян.
Но презирая смерть и пламенея боем,
Последний ратник в ней является героем...

Строки эти перекликаются с оценкой "Слова", данной А. Бестужевым: "Непреклонный, славолюбивый дух народа дышит в каждой строке". Поиски героического начала в фольклоре и древней литературе, характерные прежде всего для декабристов, привели к тому, что Рылеев заинтересовался думами, т. е. историческими песнями и сказаниями украинского и польского фольклора. Однако и историзм и фольклорность рылеевских дум были только заданы, обозначены в заглавиях, именах и подзаголовках, но совсем не реализованы в самих произведениях: "Ольга при могиле Игоря", "Святослав", "Рогнеда", "Курбский", "Смерть Ермака", "Наталья Долгорукова", "Державин", "Вадим", "Марфа Посадница", "Царевич Алексей Петрович в Рожествене" когда целый народ попадает под иго завоевателей и мужественно сносит неволю, копя силы для освобождения. Тоскует на чужбине Курбский, в ссылке томится Артемон Матвеев, в плену у шведов Яков Долгорукий, в темницу брошен боярин Глинский, в цепях в темнице Богдан Хмельницкий, русского патриота Артемия Волынского ведут на казнь. Рылеевские герои "с величием души" принимают выпавшие на их долю бедствия, твердо стоят за свои убеждения и не боятся смерти. Наиболее показательна в этом отношении дума "Волынский" с ее основным мотивом: "...за истину святую и казнь мне будет торжеством". Первое место в думах занимает образ борца за национальную независимость родины. Рылеев гордится своими предками, возвеличившими славу России. Он описывает подвиги Олега, Святослава, Мстислава Удалого, Дмитрия Донского, Ермака, Якова Долгорукого, Сусанина, воспевает не только русских патриотов: среди героев дум мы видим Богдана Хмельницкого, боровшегося за освобождение Украины от польского ига. Примечательно, что в длинный список борцов за свободу и славу отечества Рылеев включает женщин, не уступающих в твердости своим мужьям. Рассказывая сыну, как славен был дед его, Рогнеда восклицает ("Рогнеда"):

Пусть Рогволодов дух в тебя
Вдохнёт мое повиновенье;
Пускай оно в груди младой
Зажжёт к делам великим рвенье,
Любовь к стране твоей родной
И к притеснителям презренье.

Когда Дмитрий Донской обращается к своему войску перед началом Куликовской битвы, он говорит на языке гражданской поэзии начала XIX века, в которой слова "тиран", "свобода", "древние права граждан" звучали совершенно злободневно. Сборник "Думы" можно считать одним из замечательных достижений декабристской поэзии, созданной в период между ликвидацией Союза благоденствия и организацией Северного общества. Здесь полностью сказался патриотизм и свободолюбие Рылеева, однако "Думы" не являются отражением высшей фазы его революционности: здесь нет Рылеева-республиканца. Думы еще до выхода их отдельной книгой были одобрительно встречены современниками. П. А. Вяземский писал 23 января 1823 года Рылееву и Бестужеву: "С живым удовольствием читаю я думы, которые постоянно обращали на себя и прежде мое внимание. Они носят на себе печать отличительную, столь необыкновенную посреди пошлых и одноличных или часто безличных стихотворений наших". Думы вызвали положительную оценку Ф. В. Булгарина в "Северном архиве" (1823), Н. И. Греча в "Сыне Отечества" (1823), А. А. Бестужева в "Полярной звезде" (1823), П. А. Вяземского в "Новостях литературы" (1823) и ряд других отзывов. Думы стали предметом литературных споров, их ждали, о них спрашивали. Выход их в 1825 году отдельной книгой также вызвал поток отзывов, как печатных, так и заключенных в частной переписке тех лет. Известно, что среди подавляющего большинства положительных или даже восторженных отзывов современников резко выделяется очень скептическое мнение Пушкина. Это вполне объяснимо. Для большинства образованных читателей "Думы" явились как раз тем, чего ждали от литературы: они удовлетворяли интерес к национальной теме, к истории, к героической, гражданской идее. Они были возвышенны и чувствительны, в них сказывался романтический колорит исключительных характеров и обстоятельств. Но историзм и народность "Дум". Но больше всего Пушкина не удовлетворяло неумение Рылеева постичь дух изображаемой эпохи и показать свойственные каждой эпохе различные характеры действующих лиц. Рылеев, которому еще раньше были известны критические замечания Пушкина, писал ему в марте 1825 года: "Знаю, что ты не жалуешь мои думы, несмотря на то, я просил Пущина и их переслать тебе. Чувствую сам, что некоторые так слабы, что не следовало бы их и печатать в полном собрании. Но зато убежден душевно, что Ермак, Матвеев, Волынский, Годунов и им подобные хороши и могут быть полезны не для одних детей". Спор о думах состоялся в начале 1825 года. Проблема рылеевского историзма не есть проблема правдивости, верности исторических лиц. Рылеев смело вкладывал свои лозунги и свои собственные мысли в уста героев. Однако было бы ошибкой считать, что в своих думах Рылеев умышленно искажал историю. Он обращался к истории прошлого, к отечественным преданиям и летописям, и все это делал для того, чтобы найти доступ к чувству многих, всей нации, и выдать идеалы, за которые декабристы боролись, за идеалы общенародные, завещанные предками. Священный авторитет праотцев, на которых должны были все равняться, Рылееву был дорог еще и потому, что вопрос шел не об отдельном человеке, а о народе-нации, о родной стране. Поэт создает некое собирательное лицо, заменяющее собой отдельные личности и нацию в целом. Это происходило потому, что Рылееву, как и большинству наследников просветительских идей, был свойствен метафизический подход к истории. Человеческая личность, национальный характер представлялись им вечными и неизменными, с чем, как говорилось, Пушкин уже не был согласен.
Однако Пушкин, внимательный читатель "Дум", заметил, что, работая над ними, Рылеев не оставался на одном месте. Последние (по времени написания) думы "Иван Сусанин" и "Петр Великий в Острогожске" он отметил как удачные исключения. В письме к Вяземскому от 4 ноября 1823 года Пушкин заметил: "Первые думы Ламартина в своем роде едва ли не лучше "Дум" Рылеева; последние прочел я недавно и еще не опомнился, так он вдруг вырос". Работая над думами в течение 1821--1823 годов, Рылеев менялся как поэт. В последних его думах появляется более пристальное внимание к фону, который в думе "Петр Великий в Острогожске". В "Иване Сусанине" правдивое изображение крестьянского быта, сосредоточенность на событиях и поступках героя делают образ костромского крестьянина живым и убедительным. Творчески он уже перерос настолько, что не мог возвращаться к работе над "Думами". Но вместе с тем считал их полезными и нужными для читателя. Его взгляд на литературу как на общественно значимое явление, упор на ее воспитательную роль оставался неизменным. Целью автора было "пролить в народ наш хоть каплю света". Резкие выпады против деспотизма и тиранов - врагов просвещения ("...один деспотизм боится просвещения, ибо знает, что лучшая подпора его - невежество. Невежество народов - мать и дочь деспотизма, поэт видел в поэзии средство борьбы с деспотизмом.
"Дума, старинное наследие от южных братьев наших, наше русское, родное изобретение. Поляки заняли ее от нас. Еще до сих пор украинцы поют думы о героях своих: Дорошенке, Нечае, Сагайдачном, Палее, и Мазепе. Соглашая заунывный голос и телодвижения со словами, народ русский иногда сопровождает пение оных печальными звуками свирели".

Весной 1825 года написано стихотворение "Вере Николаевне Столыпиной", обращенное к дочери Н. С. Мордвинова по поводу смерти ее мужа, сенатора А. А. Столыпина, близкого к декабристским кругам. Рылеев говорит о высоком общественном предназначении женщины, рисует идеальные образы гражданина и гражданки. Он одним из первых в русской литературе создал образ героини, не уступающей мужчине ни своими гражданскими добродетелями, ни своим личным мужеством. Намеченный уже в думах ("Ольга при могиле Игоря", "Рогнеда"), образ этот развит в "Войнаровском", где показана идеальная женщина-гражданка, разделившая со своим мужем и его убеждения, и его участь. Вера Николаевна Столыпина уподобляется Великим Женщинам прошлого. Она должна подчинить свое личное горе "священному долгу" перед обществом и воспитать своих детей как героев и борцов с "неправдой".

Зимой 1824-1825 годов Рылеевым написан был цикл любовных элегий. Цикл этот явно автобиографичен. Хотя и ранняя лирика поэта несла в себе отзвуки действительно пережитых чувств, она ограничивалась традиционными мотивами тоски в разлуке с возлюбленной или радости обладания. Зрелые стихи Рылеева - это рассказ о неповторимом чувстве, это история любви, радости и горести которой конкретны и индивидуальны. Из элегий Рылеева мы узнаем, как поэт встретился с женщиной, с которой у него поначалу были обычные светские отношения ("У вас в гостях бывать накладно..."). Но обаяние женщины, частые встречи с ней, общие воспоминания (она родом из тех мест, где раньше жил поэт) и общие интересы поселяют в душе поэта глубокое чувство, с которым он пытается бороться, так как не хочет нарушить свой долг по отношению к другой женщине ("В альбом Т. С. К."). Побеждает чувство: женщина узнает о страданиях героя и награждает его ответной любовью ("Исполнились мои желанья") . Но счастье его не может быть ни полным, ни долгим. Любовь осознается как запретная и преступная ("Покинь меня, мой юный друг..."). Это история чувства разделенного, но вместе с тем несчастливого, это рассказ о сомнениях и колебаниях между влечением к любимой женщине и голосом совести - К N.N. :

Ты посетить, мой друг, желала
Уединенный угол мой,
Когда душа изнемогала
В борьбе с болезнью роковой.

Твой милый взор, твой взор волшебный
Хотел страдальца оживить,
Хотела ты покой целебный
В взволнованную душу влить.

Я не хочу любви твоей,
Я не могу ее присвоить;
Я отвечать не в силах ей,
Моя душа твоей не стоит.

Полна душа твоя всегда
Одних прекрасных ощущений,
Ты бурных чувств моих чужда,
Чужда моих суровых мнений.

Прощаешь ты врагам своим –
Я не знаком с сим чувством нежным
И оскорбителям моим
Плачу отмщеньем неизбежным.

Лишь временно кажусь я слаб,
Движеньями души владею;
Не христианин и не раб,
Прощать обид я не умею.

Любовь никак нейдет на ум:
Увы! моя отчизна страждет, –
Душа в волненьи тяжких дум
Теперь одной свободы жаждет.

Боюся встретиться с тобою,
А не встречаться не могу.

Эти сомнения отразились и в последнем стихотворении цикла - "Когда душа изнемогала...". Наступившее после размолвок и ссор примирение не даёт и не может дать герою счастья. Мысль об обреченности этого чувства уже не покидает поэта, глубокое увлечение Рылеева некой Теофанией Станиславовной К. О ней есть туманные сведения в воспоминаниях Н. Бестужева. Т. С. К. - красивая молодая женщина, полька по национальности, обратилась в 1824 году к Рылееву по уголовному делу её мужа. По словам Н. Бестужева, она произвела на поэта сильное впечатление не только своей красотой и умом, но и свободолюбивыми высказываниями. Рылеев, не избалованный обществом просвещённых женщин, увидел в К. свой идеал, в своих стихах он стал выражать подлинные чувства. Но особое восприятие мира поэтом-гражданином проявилось и тут. Страдания влюбленного, на которого сильное воздействие оказывают представления о долге, нравственной чистоте, выполнении взятых на себя обязательств, переплетаются со страданиями гражданина и патриота. Свидетельством этого является замечательное стихотворение "Ты посетить, мой друг, желала...". В этом произведении любовная тема получила новое и неожиданное освещение. Вся элегия говорит о невозможности личного счастья для героя. Героиня далеко не безразлична ему. Он говорит о ней с нежностью и благодарностью. Её любовь могла бы принести счастье и успокоение. Но этот путь героем отвергается. Рылеев предъявляет совершенно иные требования к любимой женщине. Вероятно, общность целей могла бы стать залогом прочной и счастливой любви. Отсутствие этой общности не отменяет любовь, но вносит в нее противоречия и страдания. Сплетение в стихах интимнейших чувств с политическими страстями говорит о смелости и новаторстве Рылеева-лирика. Изображение сложности и противоречивости душевного состояния героя (элегии Кюхельбекера 20-х годов или стихотворение В. Ф. Раевского "К моей спящей"). И все-таки в поэзии декабристов, и прежде всего в творчестве Рылеева, акцент делается не на борьбе противоречий, из которых нет выхода, а на изображении того пути, по которому следует идти.

Рылеев предъявляет совершенно иные требования к любимой женщине. Вероятно, общность целей могла бы стать залогом прочной и счастливой любви. Отсутствие этой общности не отменяет любовь, но вносит в нее противоречия и страдания. Сплетение в стихах интимнейших чувств с политическими страстями говорит о смелости и новаторстве Рылеева-лирика. Изображение сложности и противоречивости душевного состояния героя (элегии Кюхельбекера 20-х годов или стихотворение В. Ф. Раевского "К моей спящей"). И все-таки в поэзии декабристов, и прежде всего в творчестве Рылеева, акцент делается не на борьбе противоречий, из которых нет выхода, а на изображении того пути, по которому следует идти.

"Племя переродившихся Славян"

Говоря о том, что его современники - это "племя переродившихся Славян", Рылеев вводит очень важную для него тему русского прошлого. Образ славянина как носителя героических и патриотических чувств постоянно присутствует в декабристской поэзии. Для Рылеева Славянин не просто предок. Это тоже своеобразное слово-сигнал, влекущее за собой представление о национальной доблести, мужестве, суровой простоте нравов, свободолюбии. (Так тема прошлого раскрывается в "новгородских" образах В. Раевского и Кюхельбекера, в думах самого Рылеева, в стихотворениях Н. М. Языкова и В. Н. Григорьева.) Молодые люди - "переродившиеся славяне", эти слова должны были многое сказать читателю. Имена Брута и Риэги также были именами-сигналами. Первое отсылало к античной истории, к теме древних республик и тираноборстза, со вторым связана была злободневная в 20-е годы тема испанского восстания. Поставленные в последней строке стихотворения, имена эти особенно запоминались и воспринимались как боевой призыв. Впоследствии Герцен с болью писал о людях XIX века, утративших идеалы все до единого, от распятия до фригийской шапки". Он говорит о "застое", о "китайском сне", в который погрузилось "неречистое мещанство". Герцен писал о европейцах, но это был больной вопрос и русской жизни. Равнодушные, утратившие веру - это и печальное поколение, изображенное Лермонтовым, и отчасти плеяда "лишних людей", и скептики Достоевского, и рационалисты Л. Толстого. Каждый писатель по-своему трактует безверие, но для каждого из них безверие, равнодушие, холодность - один из опаснейших недугов времени. Исходя из самой действительности, Рылеев возвысил злободневную политическую сатиру до уровня безупречного художественного произведения, затрагивающего глубочайшие проблемы русской национальной жизни. Поэзия декабристов никогда еще не поднималась до такой мужественности и силы, которых Рылеев достиг в "Гражданине", как будто поэт накануне 14 декабря ударил в набат, с тем чтобы поднять борцов на битву. Отзвуки "Гражданина" слышались 14 декабря на Сенатской площади. Выходя из дому, декабрист А. М. Булатов говорил своему брату: "И у нас явятся Бруты и Риеги, а может быть, и превзойдут тех революционистов".

Утром 14 декабря Рылеев говорил Н. Бестужеву: "Если кто-либо выйдет на площадь, я стану в ряды солдат с сумой через плечо и ружьем в руках". Николай Бестужев заметил, что во фраке этого нельзя делать. Рылеев продолжал: "А может быть, надену русский кафтан, чтобы сроднить солдата с поселянином в первом действии их взаимной свободы". Однако Бестужев и это отсоветовал: "Русский солдат не поймет этих тонкостей патриотизма, и ты скорее подвергнешься опасности от удара прикладом, нежели сочувствию твоему благородному, но неуместному поступку, к чему этот маскарад?" Выслушав Бестужева, Рылеев задумался и сказал: "В самом деле, это слишком романтично".
14 декабря 1825 года Рылеев вышел на Сенатскую площадь, а вечером того же дня был арестован и заключен в Петропавловскую крепость. Последние месяцы его жизни, которые он провел в заключении, под судом и следствием, глубоко трагичны во всех отношениях. В первые дни Рылеев растерялся, хотя, казалось, был готов пострадать за свои убеждения и предчувствовал заранее свою трагическую судьбу. Его письма царю и некоторые показания говорят о его сломленности, о том, что дело тайного общества он считал окончательно проигранным. Из всех чувств его ведущим было чувство вины, вины перед товарищами, которых он повёл за собой а привёл к гибели, перед женой, перед маленькой дочкой, даже перед царём, в справедливость которого на какое-то время Рылеев поверил, как и многие другие декабристы. Поэтому он постоянно просил царя о милости, особенно к товарищам, так как "они все люди с отличными дарованиями и с прекрасными чувствами". Позднее стремление винить себя во всём и даже в "заблуждениях" своих товарищей должно было, видимо, морально поддерживать Рылеева. "Признаюсь чистосердечно, что я сам себя почитаю главнейшим виновником происшествия 14 декабря, ибо ...я мог остановить оное и не только того не подумал сделать, а напротив, еще преступною ревностию своею служил для других самым гибельным примером. Словом, если нужна казнь для блага России, то я один её заслуживаю, и давно молю Создателя, чтобы всё кончилось на мне, и все другие чтобы были возвращены их семействам, отечеству. Но не только эти показания Рылеева, данные в апреле 1826 года, отражают основное настроение его во время следствия. В каземате Петропавловской крепости поэту приходят на память легенды и предания о мучениках, казнимых цезарями, безжалостно гонимых и преследуемых. И в стихах, обращенных к декабристу Е. П. Оболенскому, свою судьбу и судьбу своих друзей по общему делу поэт описывает как один из эпизодов извечного истребления праведников сильными мира сего:

"И плоть и кровь преграды вам поставит,
Вас будут гнать и предавать,
Осмеивать и дерзостно бесславить,
Торжественно вас будут убивать,
Но тщетный страх не должен вас тревожить,]
И страшны ль те, кто властен жизнь отнять
И этим зла вам причинить не может.
Счастлив, кого Отец мой изберёт,
Кто истины здесь будет проповедник;
Тому венец, того блаженство ждёт,
Тот царствия небесного наследник".

В узниках Петропавловской крепости поэт видит служителей высшей нравственности. Он осмысляет свой путь как путь проповедника истины, и хотя "для смертного ужасен подвиг сей, но он к бессмертию стезя прямая". Рылеев в своей жизни осуществил ту высокую программу романтической поэзии, когда истинный поэт преследуется и гибнет за свои убеждения. Многие поэты и до Рылеева и после него проповедовали этот идеал мужества и героического самоотвержения, писали о гонении, темнице, плахе. Но немногие могли подтвердить это своей собственной жизнью и деятельностью: одни приспосабливались к обстоятельствам и изменяли себе, другие примирялись и замолкали. Рылееву же суждено было испить до дна самому эту чашу страдания, и как ни ужасна и ни трагична такая судьба, в ней был великий смысл и великий урок для следующих поколений революционеров.

Рылеев погиб 13 июля 1826 года. Он оказался одним из трех несчастных, под которыми 13 (25) июля 1826 года во время повешения оборвалась веревка…В истории России этот факт всегда служил поводом для отмены казни. Но не в этот раз: слишком опасными представлялись Николаю I те идеи, которые внедряли заговорщики в общественное сознание. Троих казнили повторно. Как признали и современники, и историки – тогда в России впервые судили не за деяния, а за убеждения. И влияние этих убеждений было сильнее оттого, что они выражались не только в форме деклараций и манифестов, а в художественной, доступной широкому читателю, форме. И роль Кондратия Рылеева в становлении гражданской мысли в России трудно переоценить: именно в этом он видел истинное предназначение поэта, много позже эхом отозвавшееся в творчестве поэтов-шестидесятников двадцатого столетия: «Поэт в России больше, чем поэт»...

Надолго исключенный из официальной истории литературы, он не был забыт, и стихи его продолжали широко распространяться. Не только поэзия, но и личность казненного декабриста стала объектом идеологической борьбы. Образ рыцаря без страха и упрека (Н. А. Бестужев), запечатленный декабристами, оказался более жизненным, и таким он вошёл в сознание многих поколений. Сравнивая поэмы Рылеева и Пушкина, Н. Бестужев утверждал, что Рылеев выше "по соображению и ходу"... признание того, что стихи Рылеева гораздо беднее его "мыслей", "чувствований" и "жара душевного". Внелитературная цель, отодвигающая на второй план "признаки слога или жанровые признаки", и определяла исключительное положение Рылеева в литературе его эпохи. Несомненно, Рылеев-поэт обладал оригинальным голосом, он делал общее дело вместе с другими поэтами и писателями, создававшими в начале прошлого века великую русскую литературу. Мысли о народе и о народности литературы, овладение многообразной жизненной правдой, выражение сложной человеческой личности, её внутреннего мира, выработка литературного языка. Он проложил путь для больших тем позднейшей литературы, которая всегда стремилась активно вторгаться в жизнь и видела свою цель в том, чтобы улучшать действительность и бороться за справедливость. Она всегда имела эту "внелитературную" цель, и формула Рылеева: "Я не Поэт, а Гражданин" глубоко значит для русской литературы!

"Гражданин" - наиболее яркое проявление нового стиля

Как странник грустный, одинокий,
В степях Аравии пустой,
Из края в край с тоской глубокой
Бродил я в мире сиротой.

Уж к людям холод ненавистный
Приметно в Душу проникал,
И я в безумии дерзал
Не верить дружбе бескорыстной.
Внезапно ты явился мне:
Повязка с глаз моих упала;
Я разуверился вполне,
И вновь в небесной вышине
Звезда надежды засияла.

Прими ж плоды трудов моих,
Плоды беспечного досуга;
Я знаю, друг, ты примешь их
Их всех заботливостью друга.
Как Аполлонов строгий сын,
Ты не увидишь в них искусства:
Зато найдешь живые чувства, –
Я не Поэт, а Гражданин.

Поэзия – всего лишь сильная форма подачи гражданской мысли. Все черты высокого героя гражданских стихов и лирического героя многих произведений Рылеева приходят здесь в слияние, создают образ целостный и новый в русской поэзии. "Гражданин" -- вершинное в этом отношении произведение, принципиальная удача поэта и в плане идеологическом, и в плане литературном. Образ автора в стихотворении - это образ гражданина в декабристском понимании этого слова. Он воплощает в себе все высокие добродетели: любовь к отчизне, смелость, целеустремленность, готовность жертвовать собой. Как видно из стихотворения, положение рылеевского героя, сходное с одиноким положением Чацкого, во многом обусловлено действительным одиночеством революционера-патриота в тогдашнем обществе.
Примечательно, что добродетели Гражданина уже не соответствовали той литературной традиции, которой руководствовался еще недавно поэт, создавая образы положительных героев-современников ("Послание к Гнедичу", "Гражданское мужество" и др.). Гражданин не столько борется со своими врагами, сколько убеждает "Изнеженное племя переродившихся славян" - это не "тираны", не "льстецы", не "рабы" и даже не "глупцы". Это юноши с "хладной душой". Холодность, равнодушие ко всему, эгоизм - главные их черты. Это та часть дворянского общества, которую наиболее активные декабристы упорно, но тщетно стремились привлечь на свою сторону. Сочувствовали многие, но вступать в решительную борьбу отваживались одиночки. И это глубоко волновало декабристов, было постоянной темой их разговоров. А. В. Поджио в своих показаниях рассказывал о приезде летом 1823 года в Петербург князя А. П. Барятинского, который был послан Пестелем к Никите Муравьеву с целью выяснить, "какой успех общества в числе членов, на какие силы он надеется, может ли отвечать за оные". На это Н. Муравьев отвечал ему, "что молодые люди не к тому склонны", что здесь трудно что-нибудь обещать определенное. Эти "не к тому склонные" молодые люди и были той частью образованного дворянства, которая примыкала к декабристам. Думая о безучастных, "не к тому склонных" молодых людях, Рылеев пишет свое лирическое воззвание. Именно как воззвание восприняли "Гражданина" декабристы. Н. Бестужев говорит, что стихотворение написано "для юношества высшего сословия русского", а в списке М. Бестужева оно названо "К молодому русскому поколению", оно оказалось актуальным для многих поколений русских людей. В стихотворении два образа, противостоящих друг другу: лирический герой, "я", и "изнеженное племя" юношей, пренебрегающих гражданским долгом.

Герои эти не имеют индивидуальных черт, их благородные качества вечны во все времена. Положительный герой гражданской лирики поначалу, изображался обособленно от лирического образа поэта, который в элегиях и дружеских посланиях выглядел достаточно условным (и любовная лирика молодого Рылеева, и стихотворение "Пустыня" -- во многом подражания Батюшкову и вариации его тем любви, дружбы и свободной жизни в тихом уголке), В дальнейшем лирический образ автора усложняется, а главнее, приобретает индивидуальные черты. Герой "Уныния" Вяземского или "Деревни" Пушкина лично глубоко страдает от всех несправедливостей политического строя, он скорбит за угнетённый народ, хотя мог бы и наслаждаться жизнью. Каждый из значительных русских поэтов вносит свои индивидуальные черты в создание образа лирического героя - передового человека эпохи 20-х годов. И мы не спутаем страстно-взволнованного героя Пушкина со скептиком Баратынского, сурового заговорщика-революционера В. Ф. Раевского с вечно мятущимся скитальцем Кюхельбекера. Среди поэтов, создавших лирический образ борца и вольнолюбца, первое место принадлежит Рылееву. Отражая в стихах свой богатый внутренний мир, свои страдания и сомнения, он создал индивидуализированный, правдивый и конкретный образ революционера-декабриста.

Примером пламенного служения общественному благу был и для него, и для многих его современников Джордж Гордон Байрон – английский поэт, весть о смерти которого в апреле 1824 года из Греции, куда тот отправился для участия в освободительном движении, потрясла многих. «На смерть Байрона» откликнулся и Рылеев, в который раз сформулировав своё понимание предназначения поэта:

Царица гордая морей!
Гордись не силою гигантской,
Но прочной славою гражданской
И доблестью своих детей.
Парящий ум, светило века,
Твой сын, твой друг и твой поэт,
Увянул Байрон в цвете лет
В святой борьбе за вольность грека.

Исчезнут порты в тьме времён,
Падут и запустеют грады,
Погибнут страшные армады,
Возникнет новый Карфаген…
Но сердца подвиг благородный
Пребудет для Души младой
К могиле Байрона святой
Всегда звездою путеводной.

Британец дряхлый поздних лет
Придёт, могильный холм укажет
И гордым внукам гордо скажет:
«Здесь спит возвышенный поэт!
Он жил для Англии и мира,
Был, к удивленью века, он
Умом Сократ, душой Катон
И победителем Шекспира.

Он всё под Солнцем разгадал,
К гоненьям рока равнодушен,
Он гению лишь был послушен,
Властей других не признавал…

В "Стансах", написанных в 1824 году и посвященных А. Бестужеву, Рылеев развивает как будто бы уже традиционную тему О несбывшихся грезах юности, разочаровании и жизненной усталости. "Опыт грозный" разогнал все юношеские иллюзии, и "мир печальный" предстал поэту как угрюмая могила. Люди, которые, казалось бы, разделяют воззрения героя, на самом деле далеки от него. Не вошедшая в печатный текст строфа "Стансов" объясняет подлинные причины грусти и тоски поэта:

Все они с душой бесчувственной
Лишь для выгоды своей
Сохраняют жар искусственный
К благу общему людей...

"Они" - это современники Рылеева, способные поговорить об "общем благе", но совершенно не способные чем бы то ни было пожертвовать ради этого блага. Равнодушие, холодность, эгоизм людей становятся трагической темой лирики Рылеева. Особой силы достигает эта тема в лучшем лирическом произведении Рылеева стихотворении "Я ль буду в роковое время..." - декабрь 1825. Впервые оно было опубликовано в 1856 году в герценовской "Полярной звезде" под названием "Гражданин", и хотя название это вряд ли принадлежит Рылееву, оно закрепилось за стихотворением. Вступив на путь политической поэзии уже с 1820 года, в последние годы перед восстанием декабристов Рылеев, отразил в своих произведениях революционные и республиканские взгляды. В полной мере это относится к "Гражданину" - стихотворению заведомо нелегальному, написанному с агитационными целями. Усвоив просветительский взгляд на поэзию, закреплённый в положениях устава Союза благоденствия, Рылеев писал в 1825 году в статье "Несколько мыслей о поэзии": "Употребим все усилия осуществить в своих писаниях идеалы высоких чувств, мыслей и вечных истин, всегда близких человеку и всегда не известных ему".

1823 год - год окончания "Дум" и начала работы над поэмой "Войнаровский" знаменует наступление нового периода творчества Рылеева. В этом же году он вступает в тайное общество, что определяет дальнейшее направление его творчества. В первой половине 1823 года И. И. Пущин принимает Рылеева в Северное общество в качестве "убежденного", то есть члена так называемого "верхнего круга". Отсюда можно заключить, что по своим политическим взглядам Рылеев был готов к вступлению сразу в "верхний круг". В марте 1825 года его избрали в руководящий орган общества - Думу, и он идейно возглавил движение. Деятельность Рылеева в тайном обществе хорошо изучена советскими историками. Нас в данном случае интересует, так сказать, психологическая сторона этой деятельности: насколько отразилась в ней личность самого Рылеева, равно отразившаяся и в его поэтическом творчестве, то есть какими нитями связана его революционная и поэтическая деятельность. Рылеев-борец и Рылеев-поэт неотделимы друг от друга, в том и в другом отношении он был первым среди петербургских декабристов. Анализ следственных материалов и воспоминаний о поэте как деятеле тайного общества позволяет утверждать, что он пользовался большим влиянием, привлекая к себе сердца своим энтузиазмом, искренностью и чистотой помыслов. В своих политических высказываниях Рылеев последовательно проводил идею демократизма, стремился принимать в общество не только дворян, настаивал на выборности и периодической сменяемости руководящих органов тайного общества.    Показательна в этом отношении его встреча с П. И. Пестелем, которая произошла в апреле 1824 года. Во время этой беседы обсуждались разные варианты законодательного устройства для будущей России, причём и Пестель и Рылеев в откровенном обмене мнениями естественно прибегали к заострению своих мыслей, особенно в спорных вопросах. Наиболее "удобным и приличным для России" Рылеев считал "образ правления Соединенных Штатов", правда с различными отступлениями и изменениями. Пестель был, по-видимому, с ним согласен, однако очень подчеркивал целесообразность личной диктатуры после победы восстания. "Зашла речь и о Наполеоне, показывал Рылеев. Пестель воскликнул: "Вот истинно великий человек! По моему мнению: если уж иметь над собою деспота, то иметь Наполеона. Как он возвысил Францию! Сколько создал новых фортун! Он отличал не знатность, а дарования!" и проч. Поняв, куда все это клонится, я сказал: "Сохрани нас бог от Наполеона! Да впрочем, этого и опасаться нечего. В наше время даже и честолюбец, если только он благоразумен, пожелает лучше быть Вашингтоном, нежели Наполеоном". "Разумеется!" отвечал Пестель. "Я только хотел сказать, что не должно опасаться честолюбивых замыслов, что если бы кто и воспользовался нашим переворотом, то ему должно быть вторым Наполеоном..." Но именно "второго Наполеона" не желал Рылеев, и когда декабрист К. П. Торсон предложил избрать императора, он "на это отвечал, что теперь Наполеоном нельзя быть". Рылеев был противником личной диктатуры и всегда говорил о том, что вся полнота законодательной власти после восстания должна быть передана Верховному собору. На следствии поэт показывал: "С самого вступления моего в общество по 14 декабря я говорил одно: что никакое общество не имеет права вводить насильно в своем отечестве нового образа правления, сколь бы он ни казался - превосходным; что это должно предоставить выбранным от народа представителям, решению коих повиноваться беспрекословно есть обязанность каждого". Однако надежды Рылеева на то, что после восстания демократические формы правления возникнут сами собой, были политически наивны. Приезд Пестеля в Петербург, взбудораживший петербургскую тайную организацию, не мог не повлиять и на Рылеева, у которого усилились антимонархические настроения. Возможно, не без влияния Пестеля занял Рылеев и наиболее левую позицию среди других лидеров Северного общества в земельном вопросе. Рылеев становится одним из вождей петербургского республиканизма. Стремлением сохранить все движение в чистоте, ничем не запятнать и не унизить его проникнута вся политическая деятельность Рылеева. Доверие к членам (в Северном обществе не практиковался специальный ритуал принятия в члены, всякие торжественные присяги и клятвы, "довольствовались честным словом", отсутствие какого бы то ни было материального поощрения. "Деньгами военных чинов к возмущению не поощряли, равно и гражданских чиновников будущим возвышением и разделением властей", упор на то, что в движении могут участвовать только из идейных, принципиальных побуждений, все это характеризует тактику Рылеева в Северном обществе. Он категорически отверг план А. И. Якубовича возбудить народ призывами к грабежу и разгрому кабаков. В своей революционной деятельности Рылеев стремился быть на той высоте, на какую ставил своих поэтических героев. Политическая деятельность Рылеева в тайном обществе оказала большое влияние на его последующее творчество. Он не просто продолжает развивать в поэзии свободолюбивые темы, он наполняет их конкретным историческим материалом, уже по-новому осмысленным. Поэмы Рылеева знаменовали развитие его не только в литературном, но и в политическом плане. 1820 года «К Временщику»:

Под лицемерием ты мыслишь, может быть,
От взора общего причины зла укрыть…
Не зная о своем ужасном положенье,
Ты заблуждаешься в несчастном ослепленье,
Как ни притворствуешь и как ты ни хитришь,
Но свойства злобные души не утаишь:
Твои дела тебя изобличат народу;
Познает он – что ты стеснил его свободу,
Налогом тягостным довел до нищеты,
Селения лишил их прежней красоты…
Тогда вострепещи, о временщик надменный!
Народ тиранствами ужасен разъяренный!
Но если злобный рок, злодея полюбя,
От справедливой мзды и сохранит тебя,
Все трепещи, тиран! За зло и вероломство
Тебе свой приговор произнесет потомство!

В русской поэзии 20-х годов жанр романтической поэмы занимает исключительно важное, ведущее место. Образцы этого нового в литературе жанра были даны в южных поэмах Пушкина. Но последователи Пушкина (Баратынский, Рылеев) не были его подражателями, они создали свои оригинальные памятники романтического эпоса. В поэме "Войнаровский" (она вышла в 1825 году) Рылеев решает ряд важных общелитературных задач. Его произведение получилось эпичнее, чем южные поэмы Пушкина: это было связное и подробное изложение событий, повествование, содержащее описания природы, быта, этнографические и исторические подробности. Этим поэма решительно отличается от дум, хотя думы и поэмы Рылеева имеют много общего. Но уже в "Войнаровском" Рылеев преодолевает односторонность дум, он стремится к широте художественной концепции, к правдивости психологических характеристик. Пушкин сразу оценил "Войнаровского". Познакомившись с отрывками поэмы по "Полярной звезде" 1824 года, он писал 12 января того же года А. Бестужеву: "Рылеева "Войнаровский" несравненно лучше всех его дум, слог его возмужал и становится истинно повествовательным, чего у нас почти ещё нет". И в дальнейшем все написанное Рылеевым вызывало одобрение Пушкина. И в отзывах о "Наливайке" видно, что Пушкин больше всего ценил в Рылееве повествовательность, конкретные описания среды, поступков и событий ("размашку в слоге"); гораздо холоднее относился он к лирическому началу, гражданскому пафосу Рылеева. Пушкин не собирался упразднять гражданскую поэзию, но он требовал от поэта правдоподобного изображения исторических характеров и художественной объективности. Собственные литературные поиски Пушкина середины 20-х годов, его работа над романом в стихах и исторической трагедией показывают, что самой насущной задачей русской литературы он считал овладение большим материалом, умением давать глубокие обобщения, отражать основные явления жизни и постигать её законы. Работа Рылеева над крупными поэтическими жанрами, создаваемыми на историческом материале, стремление к точности, к тому, чтобы стихи его содержали большой запас информации, все это очень импонировало Пушкину. О "Войнаровском" он сказал: "Эта поэма нужна была для нашей словесности". Рылеев стремился в "Войнаровском" дать много сведений, новых для читателя. Этнографически точные описания Якутска и сибирской природы в начале поэмы очень нравились большинству читателей. В этом проявилось свойственное романтикам увлечение экзотикой и этнографией (воспроизведение местного колорита, описание народного быта, обрядов и т. п.).
П. А. Муханов в апреле 1824 года писал Рылееву, выражая не только свое мнение, но и других южных декабристов, в частности М. Ф. Орлова, и Пушкина: "Если ты позволишь сказать тебе то, что юго-западные русские литераторы говорят о твоем дитятке, то слушай хладнокровно и меня не брани, ибо я то говорю, что подслушал.

1. Описание Якутска хорошо, но слишком коротко. Видно, что ты боялся его растянуть, между тем как эпизод сей новостью предметов был бы очень оригинален. Представя разительно Сибирь, ты бы написал картину новую совершенно.
2. Описание охоты Войнаровского должно быть тоже несколько просторнее, ибо ты можешь изобразить дикую природу, занятие ссыльных и жителей, которые проводят свои дни с зверями, и тем более выказать род жизни Войнаровского. Тогда прекрасное описание бега оленя будет более кстати. Теперь оно кажется введённым на сцену как бы нарочно, чтобы заставить познакомиться Миллера и Войнаровского.
3. Пушкин находит строфу "И в плащ широкий завернулся" единственною, выражающею совершенное познание сердца человеческого и борьбу великой души с несчастьем. Ио рассказ пленных, сам по себе будучи очень удачен, требовал бы некоторого введения; ибо "Я из Батурина недавно" могло бы быть предшествуемо описанием пленных и сверх этого представить картину людей, толпящихся узнать о своём отечестве... Вообще находят в твоей поэме много чувства пылкости. Портрет Войнаровского прекрасен. Всё это шевелит Душу; но много нагих мест, которые ты должен бы украсить описанием местности". Готовя "Войнаровского" к отдельному изданию, Рылеев не учел пожеланий Муханова и Орлова, хотя кое в чём,, вероятно, и соглашался с ними. В своём стремительном творческом развитии он почти никогда не возвращался к уже созданным произведениям с целью их переработки. Начиная с "Войнаровского" все последующие замыслы поэм и драматических произведений Рылеева связаны с историей Украины, что обусловливалось как биографическими обстоятельствами (жизнь в пограничных с Украиной областях, личные связи со многими представителями украинской интеллигенции), так и политическими устремлениями поэта (эпизоды национально-освободительного движения на Украине XVI--XVII веков). К истории борьбы Мазепы с Петром I, в которой активное участие принимал Войнаровский, Рылеев подошел как "к борьбе свободы с самовластьем", что не могло не вызвать нареканий со стороны многих прогрессивно настроенных его современников. Здесь на образ Мазепы могло повлиять изображение этого героя в одноименной поэме Байрона, а также общение Рылеева с националистически настроенным украинским и польским дворянством. Ни исторические работы, которыми пользовался Рылеев ("История Малой России" Д. Бантыша-Каменского, а также труды других историков, которые Рылеев мог читать: И. Голикова, Ф. Прокоповича), ни украинский фольклор не содержали положительной оценки Мазепы. Иначе относились к нему польские и украинские помещики и казачья верхушка. "В то время как простонародье презирало "пса проклятого Мазепу", высшие слои украинского общества любили этого гетмана и связывали с ним воспоминания о лучших днях своего существования". В предисловии к "Полтаве" Пушкин писал: "Мазепа есть одно из самых значительных лиц той эпохи. Некоторые писатели хотели сделать из него героя свободы, нового Богдана Хмельницкого. История представляет его честолюбцем, закоренелым в коварствах и злодеяниях, клеветником Самойловича, своего благодетеля, губителем отца несчастной своей любовницы, изменником Петра перед его победою, предателем Карла после его поражения!.." Однако нельзя сказать, что рылеевский Мазепа безупречный "герой свободы, новый Богдан Хмельницкий". Отношения автора К нему сложнее. В поэме рассыпаны отдельные замечания о Мазепе, которые дают основание говорить, что Рылеев - пытался преодолеть односторонность в изображении гетмана, желал сделать его образ более противоречивым, но не выполнил своего замысла до конца. Поэт вселил в душу Войнаровского сомнение в Мазепе. Но едва ли не самым суровым осуждением Мазепы являются слова двух пленных украинцев, включенные в рассказ Войнаровского:

Не знаю я, хотел ли он
Спасти от бед народ Украины,
Иль в ней себе воздвигнуть трон, --
Мне гетман не открыл сей тайны.
"Я из Батурина недавно, --
Один из пленных отвечал: --
Народ Петра благословлял
И, радуясь победе славной,
На стогнах шумно пировал;
Тебя ж, Мазепа, как Иуду,
Клянут украинцы повсюду;
Дворец твой, взятый на копье,
Был предан им на расхищенье,
И имя славное твоё
Теперь и брань и поношенье!"

Рылеев заостряет идею гражданственности; "Я не Поэт, а Гражданин". Этим Рылеев хотел сказать, что он не признает поэзии ради поэзии, не видит настоящего поэта вне гражданского служения. Рылеева не могли удовлетворить меланхолические мечтатели, ушедшие в мир своих тоскливых переживаний, светские герои, беспечно прожигающие жизнь, одинокие бунтари, выступающие независимо от нации и желающие воли только себе. Рылеев отказывается от всех этих вариантов героя и дает образ гражданина, живущего интересами своего народа, интересами родины. Герои Рылеева, в том числе и Войнаровский, не отщепенцы и гордые индивидуалисты. Войнаровский одинок по необходимости, ссылкой он обречён на духовную и физическую смерть, но это не препятствует ему оставаться героической натурой. Вера в правоту своего дела его никогда не покидает. При всех особенностях своего положения Войнаровский был и остается носителем гражданской идеи, это человек с обязательствами перед другими, с судьбой не столько личной, сколько исторической. Поэма была встречена восторженно читающей публикой и критикой. Положительные отзывы о поэме дали "Северный архив" еще в 1823 году (речь шла об отрывках из поэмы, прочитанных на заседании Вольного общества любителей российской словесности), "Полярная звезда на 1825 год", "Соревнователь просвещения и благотворения", "Северная пчела"; а в частных письмах современников также находим много сочувственных и даже восторженных отзывов о "Войнаровском". Особый интерес вызвали описания украинской и сибирской природы, оригинальность поэмы, ее национальный, русский характер. "Вот истинно национальная поэма!" восклицал Булгарин. Нравственная репутация Булгарина в то время была вне подозрений, и с ним поддерживали отношения многие известные писатели, в числе которых были Грибоедов, А. Бестужев и Рылеев. Особенно дорог Рылееву был отзыв Пушкина. 12 февраля 1825 года он писал ему: "Очень рад, что "Войнаровский" понравился тебе. В этом же роде я начал "Наливайку"..." Рылеев задумал поэму о Наливайке как историческое повествование об освободительной борьбе народа. Поэма, посвященная борьбе украинских казаков против польского владычества в конце XVI столетия, не была закончена Рылеевым. Три отрывка из неё поэт опубликовал в 1825 году в "Полярной звезде": "Киев", "Смерть Чигиринского старосты", "Исповедь Наливайки". Судя по этим и другим сохранившимся отрывкам и наброскам, поэма была задумана Рылеевым в широком социально-политическом и историческом плане. Картины народной жизни, быта, украинской природы, описания исторических событий должны были создать широкий эпический фон, может быть еще более развернутый, чем в "Войнаровском". Вероятно, изображению народной массы и отражению народной точки зрения в этой поэме должно было быть уделено гораздо больше места, чем в "Войнаровском". И в политическом отношении вторая поэма Рылеева - значительное движение вперёд по сравнению с "Думами" и первой его поэмой. Наливайко - настоящий мститель за поруганную честь народа, он возглавляет борьбу против иноземного ига и избирается гетманом. Он готов отдать свою жизнь за спасение родины, одно чувство руководит его поступками; и дружба и любовь подчинены ненависти к тиранам и поработителям. Это был высокий образ героя-борца, страдающего за свой народ:

Забыв вражду великодушно,
Движенью тайному послушный,
Быть может, я еще могу
Дать руку личному врагу;
Но вековые оскорбленья
Тиранам родины прощать
И стыд обиды оставлять
Без справедливого отмщенья --
Не в силах я: один лишь раб
Так может быть и подл и слаб.
Могу ли равнодушно видеть
Порабощенных земляков?..
Нет, нет! Мой жребий: ненавидеть
Тиранов и рабов.

"Исповедь Наливайки" представляет собой высшее достижение агитационно-романтической поэзии Рылеева; процитировав отрывок из "Исповеди Наливайки", Герцен сказал: "В этом весь Рылеев". Так получилось, что поэмы Рылеева явились не только пропагандой декабризма в литературе, но и поэтической биографией самих декабристов, включая декабрьское поражение и годы каторги. Читая поэму о ссыльном Войнаровском, декабристы невольно думали о себе. Готовясь к схватке с самодержавием, они знали, что в случае неудачи впереди их ждет суровая кара. Поэма Рылеева воспринималась и как поэма героического дела, и как поэма трагических предчувствий. Судьба политического ссыльного, заброшенного в далекую Сибирь, встреча с женой - все это почти предсказание. Для декабристов, томившихся в сибирской ссылке, "Войнаровский" оказался поэмой итогов. Таким же скорбным памятником декабризма стала и "Исповедь Наливайки". По словам Николая Бестужева, она настолько поразила декабристов своим "пророческим духом", что Михаил Бестужев сказал однажды Рылееву: "Предсказание написал ты самому себе и нам с тобой". В последние годы талант Рылеева быстро набирал силу, что подтверждают несомненные достижения поэта как в лирических, так и в повествовательных жанрах...показывает участие в них народа, смело включает массовые сцены, в которых народ выступает не в качестве безмолвных статистов, а является активной силой. Это приводит к увеличению числа действующих лиц, к разрастанию событийных эпизодов, к появлению множества сцен, происходящих в разное время и в разной обстановке и целеустремленного изображения политических, социальных коллизий. П. А. Катенин переводил Корнеля, Жуковский - Шиллера, Кюхельбекер - Эсхила. Кюхельбекер в 1822 году написал трагедию "Аргивяне" о вражде двух братьев - тирана и республиканца в древнем Коринфе. Борьба страстей, чувства и долга переплетается с любовной интригой, соперничеством двух героев. В трагедии многое идет от драмы шиллеровского образца. Вскоре Кюхельбекер занялся созданием трагедии, в которой действует на сцене простой народ, а любовный мотив сходит на нет, ибо главное место в ней занимает тема республиканского заговора против тирании. Но такую трагедию (вторая редакция "Аргивян") Кюхельбекер завершить не смог. Пушкин, наоборот, быстро оставив замысел трагедии о Вадиме, которую поначалу предполагал, видимо, писать в традиционном духе озеровских трагедий, сосредоточил свои силы на исторической народной драме, создав "Бориса Годунова". Замысел драмы подобного же типа созревал у Грибоедова (планы и сцены трагедии "1812 год"). Путь Рылеева-драматурга тоже очень показателен. Хотя он не создал ни одного законченного драматического произведения, его поиски шли в том же направлении, что и у его современников-драматургов. Ещё в 1822 году, до начала работы над "Войнаровским", Рылеев задумывает историческую трагедию о Мазепе: злодей Мазепа мстит Петру за оскорбление; Кочубей мстит Мазепе за поруганную честь дочери; Матрена Кочубеева мечется между отцом и любовником, сходит с ума, безумная пляшет вокруг эшафота, на котором казнён её отец, наконец кончает жизнь самоубийством в бурную ночь при блеске молний и раскатах грома. Интересно и то, что Мазепа обрисован здесь как человек хитрый, беспринципный и коварный, далеко не таким, каким изображён он позднее в "Войнаровском". От замысла трагедии о Мазепе Рылеев отказался, использовав частично этот материал в поэме. Но уже в 1825 году он снова обратился к трагедии, Оставив замысел поэмы о Богдане Хмельницком. Трагедия "Богдан Хмельницкий" не была закончена. Известен только пролог к ней, показывающий, как далеко ушел Рылеев вперед по пути народности и историзма. Трагедия начинается с пролога на Чигиринской площади. Прежде чем показать своего героя, Рылеев изображает ту среду, в которой созревало национально-освободительное движение, активный народный фон. На Чигиринской площади происходят события общенародного значения, на ней творится история. Крестьяне разорены и угнетены, и они готовы к протесту; крестьяне на площади - необычный эпизод. Казаки произносят речи, полные негодования и протеста. Эта сцена - свидетельство незаурядного мастерства и смелости Рылеева. Более чем когда бы то ни было заботясь об исторической достоверности своей драмы, он, по свидетельству Ф. Глинки, "намеревался объехать разные места Малороссии, где действовал сей гетман, чтобы дать историческую правдоподобность своему сочинению". Быт и нравы украинских крестьян, их язык нашли отражение в прологе к "Хмельницкому". Трагедия Рылеева, если судить по её началу, должна была, по всей вероятности, приблизиться к тому типу народной исторической драмы, образец которой был дан Пушкиным. Н. А. Бестужев писал в своих воспоминаниях, что "новые сочинения, начатые Рылеевым, носили на себе печать зрелейшего таланта. Можно было надеяться, что опытность на литературном поприще, очищенные понятия и большая разборчивость подарили бы нас произведениями совершеннейшими. Жалею, что слабая моя память не может представить ясного тому доказательства из начатков о "Мазепе" и "Хмельницком". Из первого некоторые отрывки напечатаны, другой еще был, так сказать, в пеленках, но уже рождение его обещало впереди возмужалость таланта". С особой силой развернулось дарование Рылеева-лирика в его стихотворениях 1824--1825 годов. Вступление в Северное общество и активная деятельность в нём наполнили жизнь поэта новым содержанием, высоким смыслом. Всё это отразилось в лирике Рылеева, сказалось на образе его лирического героя. В "Послании к Н. И. Гнедичу" нарисован обобщённый образ высокого поэта, в оде "Гражданское мужество" - самоотверженного гражданина (выя - шея; высокая выя - гордость непреклонная, упорство):

"Муж добродетельный нам дан;
Уже полвека он Россию
Гражданским мужеством дивит;
В отечестве коварство вкруг шипит
Он наступил ему на выю."


"ВАЖНО НЕ КАКОЙ ВЫ БЫЛИ ВЧЕРА, А КАКОЙ ВЫ СЕГОДНЯ!" - Роберт Монро.




РЕВОЛЮЦИОНЕР-ДЕКАБРИСТ - КНЯЗЬ АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ ОДОЕВСКИЙ


http://az.lib.ru/k/kotljarewskij_n_a/text_1901_odoevsky.shtml

"Дева"  -  1610 года (К «Василию Шуйскому»), между 1827 и 1830 : 

Явилась мне божественная Дева;
Зеленый лавр вил в волосах;
Слова любви, и жалости, и гнева
Дрожали на её устах:
«Я вам чужда; меня вы позабыли,
Отвыкли вы от красоты моей,
Но в сердце вы навек ли потушили
Святое пламя древних дней?

О Русские! Я вам была родная:
Дышала я в Отечестве Славян,
И за меня стояла Русь Святая,
И юный пел меня Боян.
Прошли века. Россия задремала,
Но тягостный был прерываем сон;
И часто я с восторгом низлетала
На вещий колокола звон.
Монголов бич нагрянул: искажённый
Стенал во прах поверженный народ,
И цепь свою, к неволе приученный,
Передавал из рода в род.
Татарин пал; но рабские уставы
Народ почёл святою стариной.
У ног князей, своей не помня Славы,
Забыл он даже образ мой.
Где ж Русские? Где предков Дух и Сила?
Развеяна и самая молва,
Пожрала их нещадная могила,
И стёрлись надписи слова.
Без чувств Любви, без Красоты, без Жизни
Сыны Славян: полмира - мертвецов,
Моей не слышат укоризны от оглушающих оков.
Безумный взор возводят и молитву
Постыдную возносят к небесам.
Пора, пора начать святую битву –
К мечам! за Родину к мечам!
Да смолкнет бич, лиющий кровь родную!
Да вспыхнет бой! К мечам с восходом дня!
Но где ж мечи за Родину Святую,
За Русь, за Славу, за меня?
Сверкает меч, и падают герои,
Но не за Русь, а за тиранов честь.
Когда ж, когда мои нагрянут строи
Исполнить вековую месть?
Что медлишь ты? Из другого мира,
Где я дышу, где царствую одна,
И где давно кровавая порфира
С богов Неправды сорвана,
Где Рабства нет, но братья, но граждане
Боготворят божественность мою
И тысячи, как волны в океане,
Слились в Единую Семью, –
Из стран моих, и вольных, и счастливых,
К тебе, на твой я прилетела зов
Узреть чело сармат воле-любивых
И внять стенаниям Рабов.
Исполнила обещание моё всем сердцем
Одним я дорожу: на ваши Души желанием своим
Благословенье низвожу».

Стихотворения князя Александра Ивановича Одоевского почти совсем забыты; и даже имя его в перечне наших поэтов двадцатых и тридцатых годов упоминается редко. Причины такого забвения более чем понятны. Александр Иванович родился поэтом, и очень искренним поэтом, но он таил свои стихи от чужого глаза и редко кому позволял их подслушать. Почти все его стихотворения были записаны его друзьями, иногда по памяти, и он сам, вероятно, менее чем кто-либо мог думать, что эти импровизации, эти слова, сказанные в утешение самому себе или товарищам, составят современный сборник, который не позволит забыть о нём как о поэте. Было ли это скромностью или было это просто беспечностью с его стороны, но только Одоевский составлял исключение в семье художников; и, глубоко верующий в Бессмертие своей Души, сам торопил для себя наступление минуты забвения (ухода с Земли! ЛМ). Она должна была наступить быстро и в силу внешних обстоятельств.

Одоевскому было 22 года, когда его сослали на каторгу, и его стихи были, как он сам выражался, "песнями из гроба". Это верно также и в том смысле, что все его стихотворения, кроме одного, появились в печати уже после его кончины. Само собою разумеется, что под ними первое время не могло стоять имя автора. Но даже если бы это имя и стояло, стихи Одоевского, взятые порознь, едва ли могли произвести большое впечатление и остаться надолго в памяти: они как те цветы, которые издают сильный аромат лишь тогда, когда собраны и связаны в целом букете. В истории русской лирики двадцатых и тридцатых годов поэзия Одоевского может занять своё место в ряду тех непринужденно-
искренних, пережитых и прочувствованных, сильных своей простотой. Песня Одоевского той же высокой пробы, что и лирика этой плеяды.
В ней поражает та же тщательная отделка стиха, редкое гармоничное сочетание формы с содержанием при отсутствии в этой форме излишне узорного или недосказанного, неясного, та же способность менять и тон, и ритм, та же способность одинаково просто выражать весьма разнообразные настроения и чувства. Стихи Одоевского, изданные в свое время, то есть в конце тридцатых годов, завершили бы собой тот цикл художественной лирики, которая в Пушкине нашла себе лучшего выразителя и в которую затем Полежаев, Лермонтов и Огарев внесли новую резкую ноту душевной тревоги и эффектного, иногда вычурного самолюбования. И действительно, Александр Иванович, который более чем кто-либо имел основание быть в обиде на жизнь и людей, избегал подчеркивать то противоречие, в каком его личность, умственно и нравственно высокая, стояла к окружающей его обстановке и к историческому моменту, свидетелем которого он явился. Его миросозерцание, которое не мешал поэту жить страстями, но как-то не позволяло этим страстям обращать все душевные порывы, все набегающие мысли в предлог для непримиримо враждебного отношения к жизни вообще и к людям в частности. Этот склад ума Одоевского и спокойствие его духа подтверждаются не только его стихами, но и тем впечатлением, которое он производил на людей, способных оценить эти редкие, не бросающиеся в глаза душевные качества. Если Огарев, который встретил Одоевского в конце тридцатых годов солдатом на Кавказе, был не только поражен, но и умилен его личностью, то это понятно: сам Огарев в эти годы искал в религии разгадки смысла жизни. Но любопытно, что такое же глубокое впечатление Одоевский произвел на натуру, совсем с ним не сходную, на Лермонтова, с которым тот же случай свел его на Кавказе. Для понимания Одоевского Лермонтов был по своему темпераменту и по своим взглядам мало подготовлен, но и он преклонился перед "гордой верой Одоевского в людей и жизнь иную", хотя и придал его облику оттенок горделивой замкнутости и разлада со "светом" и "толпой" - эти, ему самому, Лермонтову, столь привычные ощущения. Если бы он знал эти думы, как знаем их мы, он не задал бы им вопроса, зачем они и откуда; он признал бы в них, как и в поступках поэта, проявление цельного миросозерцания, оптимистического, с большой дозой благодушия, доверчивого к судьбе и к людям. Лермонтов, типичный представитель разочарованного протеста, скептик и сын николаевской эпохи, мог видеть в Одоевском живой пример старшего поколения. Перед ним был также один из протестовавших, но примирившийся с проигрышем идеалист, человек, которого никакие житейские невзгоды не заставили усомниться в том, во что он верил, каторжник со "звонким детским смехом и живой речью, постоянно бодрый и веселый, снисходительный к слабостям своих ближних, сердце которого было обильнейшим источником чистейшей любви, гражданин, страстно любящий родину, свой народ и свободу в высоком смысле общего блага и порядка".
 Таким либералом и сентименталистом александровской формации умер этот человек намеренно в 1839 году, накануне эпохи, когда после десятилетней растерянности и долгого выжидания стал слагаться новый тип певца, более сердитого, желчного, недоверчивого, скептически относящегося ко многим прежним иллюзиям, а потому порой и большого пессимиста. А как много оснований имел Александр Иванович стать пессимистом! О жизни Одоевского сохранилось немного сведений, да и само слово "жизнь" как-то не подходит к тому, что с ним в жизни случилось.

В самом сердце Юрьевского ополья раскинулось старинное русское село Николаевское. В нём была когда-то барская усадьба. Устроитель удачно выбрал место для своего "дворянского гнезда". В 30 верстах от Юрьев-Польского, по соседству с селом Симой, богатым имением князей Голициных, на берегу речки с прозрачной чистой водой и с мягким чудесным названием Нерль, и была эта усадьба. От усадьбы за рекой начинались бескрайние леса, уходившие куда-то на Ярославщину, к Костроме, на Волгу. Сухие сосновые боры перемежались здесь с еловыми смешанными лесами. Весной окрестные поля покрывались изумрудными коврами хлебной зелени вмеремежку с нежными голубыми полосами льна и разнотравием по овражкам. А осенью колыхалось море зреющего хлеба. Богатый край!

Это владимирское имение принадлежало одному из представителей когда-то многочисленного , знатного и богатого рода князей Одоевских, ведущих родословную от Рюрика, Ивану Сергеевичу Одоевскому. Дослужившись до чина генерал-майора и уйдя в отставку, он поселился в Николаевском, в котором прожил последние годы своей жизни. Это и был отец Декабриста Александра Ивановича Одоевского. Иван Сергеевич Одоевский принадлежал к числу храбрых суворовских офицеров, имел много наград. Из рук самого Суворова получил золотую шпагу с надписью "За Храбрость".  В1810 году ушёл в отставку "с мундиром" , т.е. с правом ношения военной формы. Когда наступил грозный 1812 год , он снова оказался в армии, будучи назначен шефом 2го Казачьего Московского полка ополченцев. Достойно провёл всю кампанию. Неудивительно, что когда возник вопрос о будущем маленького Саши , то был выбран, хотя и не сразу, путь отца. В семье было шестеро детей: Александр от первого брака, два брата и 3 сестры - от второго. Александр родился родился 26 ноября 1802 не в Николаевском, а в Петербурге, дом 40 Петроградской стороны, крестили 29 ноября 1802 (11.11.11); получил блестящее образование, был окружён "целым полком" лучших учителей, свободно владел несколькими иностранными языками, любил литературу, математику, но учил её "не утруждая себя". Много занимался музыкой. Особое влияние в эти годы на него оказывала мать, Прасковья Александровна, оберегавшая своего любимого Сашу от тяжёлых сторон жизни. "Воспитывался у моих родителей, писал он в одном показании, учители мои были: российского языка и словесности д. с. с. непременный секретарь Императорской российской академии Соколов; французского: Геро, Шопен; немецкого: Катерфельд; английского: Дайлинг; латинского: Белюстин, а потом Диц; греческого: Попов; истории и статистики: Арсеньев; (короткое время) и Диц; чистой математики Темясен; фортификации: Полевой и долговременной: Фарантов; физики: профессор Делош; законоучители: протоиереи Каменский и Мансветов".
Его мать умерла рано 9 октября 1820 года, её смерть сын пережил тяжело:"Самая тонкая и лучшая струна лопнула в моём сердце." Позднее Александр в одном из писем будет сетовать:"Маман, которая дала мне примерное нравственное воспитание, столь долго держала меня вдали от всякого общения с внешним миром, что я, по прошествии 20 лет, ещё был совершенным ребёнком, с непростительной мягкостью характера". Как и все аристократы, науками Одоевский занимался дома во время зимних пребываний в Петербурге. На лето мать привозила Сашу в имение отца, Николаевское (Владимирская обл.). Мальчика воспитывал гувернёр-француз, хорошо помнящий Великую Французскую Революцию и много рассказывавший своему воспитаннику о ней. По, установивщейся для детей из знатных родов, традиции Одоевский ещё мальчиком двенадцати лет был зачислен на государственную службу канцеряристом в Кабинет Его Императорского Величества и начал получать чины, не утруждая себя исполнением обязанностей по службе, числился губернским секретарём, потом поступил на правах вольно-определяющегося унтер-офицером в одну из самых привелигированных частей руссой армии - лейб-гвардии Конный Полк. В 1821 году князь Одоевский был признан в дворянском достоинстве и вследствии повеления цесаревича Константина Павловича произведён в юнкеры... в 1822 - произведён в эстандарт-юнкеры, а в 1823  в корнеты.

Родился он в 1802 году, вместе с годами великих обещаний александровского царствования, в одной из самых родовитых и старых дворянских семей России. Семья была большая, богатая, патриархальная по нравам, и жила она очень дружно. Александр Иванович был окружен в ней любовью и лаской. Особенно нежное чувство любви привязывало его к матери, которую он потерял рано и память о которой стала одним из самых дорогих и поэтичных образов его фантазии. Вся сокровенная сущность его нежной и сентиментальной души открывается нам в его словах и воспоминаниях об этой женщине. "Я воспитывался дома моею матерью, которая не спускала с меня глаз по самую свою кончину.
Её неусыпное попечение о моем воспитании, 18 лет её жизни, совершенно посвященные на оное, всё это может подать некоторое понятие о правилах, мне внушённых. Мать моя была моею постоянною и почти единственною наставницею в нравственности". Он называл её в письмах к друзьям "вторым своим Богом"; он не мог думать о ней, этой "ангельской матушке", без глубокого волнения лет шестнадцать спустя после её смерти. А в первую минуту разлуки с ней он был совсем подавлен. Он писал тогда: "Жестокая потеря унесла с собой лучшую часть моих чувств и мыслей. Я был как шальной. Самая тонкая и лучшая струна лопнула в моем сердце. Я лишился её и ещё наслаждаюсь жизнью! Конечно, уж это одно испытание доказывает некоторую твёрдость или расслабление моего воображения, которое не в силах представить мне всего моего злосчастия. Я слаб, слабее, нежели самый слабый младенец, и потому кажусь твёрдым. Я перенёс всё от слабости! Она была для меня матерью, наставником, другом, божеством моим. Я лишился её, когда сердце уже могло вполне чувствовать её потерю; вот что судьба определила мне в самые радостные минуты зари нашей жизни". Одоевский очень любил Николаевское. В минуты грусти и тоски, находясь в тюрьме Петровского завода, Александр написал стихотворение, о навеянном воспоминаниями, детстве:

Из детских всех воспоминаний одно во мне свежее всех;
Я в нём ищу в часы страданий Душе младенческих утех.
Я помню липу; нераздельно я с нею жил, и листьев шум
Мне веял песней колыбельной всей негой первых детских дум.

Эта липа - жива, она самая одоевская красавица стоит и сегодня: большое дерево, могучее, раскидистое, красивое, широко раскинувшая ветки, имеет ствол в три обхвата, совсем не повреждённый временем. Он крепок, не имеет ни трещин, ни дупла. Оно да пруды, вот всё что осталось от усадьбы Одоевских. Теперь нет барского дома - он сгорел в 1902 году, сгорело и старое село Николаевское, липу же огонь и время пощадили. Невдалеке от липы - пруды заросшие кустарником.

Через год после смерти матери (1820) поступил он на службу в конногвардейский полк и "пять лет был неизменно хорошего поведения", -- как он сам себя аттестует. Жилось ему весело: от матери он получил достаточное наследство в 1000 душ и один управлял ими. Он был "богат, счастлив, любим и уважаем всеми. Никогда никакого не имел неудовольствия ни по службе, ни в прочих отношениях его жизни. И чего было мне желать?" восклицал он с грустью в одном из своих показаний.

Служба была, конечно, лёгкая, если не считать разных походов и стоянок в западном крае, где его полку случалось бывать на манёврах. Но Одоевский был так жизнерадостен, что и после таких утомительных и невесёлых прогулок чувствовал в себе какую-то жажду наслаждения жизнью.
"Другой воздух, другая жизнь в моих жилах, писал он однажды после такой экспедиции. Я в отечестве! Я в России! Лица русские - человеческие. Молодцы русские, исподлобья, как жиды, не смотрят, русские девушки от нас не убегают, как беловолосые униатки! Я почувствовал, что я человек, в тот самый миг, как мы перешли за роковой столб, отделяющий Белоруссию от нашей милой отчизны. Я отягчен полнотою жизни!
Я пламенею восторгом, каким-то чувством вожделения, жаждой наслаждений". Жизнерадостность, которую подмечали в нём его товарищи и в тяжёлые годы несчастия, была основной чертой его характера. Если вчитаться в его юношеские письма, то рядом с неизбежной и обязательной для того времени сентиментальной грустью находишь целую струю веселого, бодрого, порой юмористического настроения.
Он упоен жизнью и надеждами.

Он знает цену своего отзывчивого и нежного сердца. Он боится излишних умствований, излишней серьезности во взгляде на жизнь, он хочет быть идеалистом без тревожных раздумий и страданий. "Задача наша, рассуждал он в те юные годы, испытать радость жизни, но сохраняя полноту и остроту чувств. Сам Александр Иванович тогда о "кончине дней своих" и о "последнем вздохе" думал, однако, мало. Мало думал он и о так называемой "философии", которая грозит человеку испортить непосредственный и здоровый вкус к жизни. Его двоюродный брат, тогда тоже ещё мальчик -- Владимир Федорович Одоевский, с которым Александр Иванович находился в очень интимной переписке, делал тщетные усилия направить ум своего брата на серьёзные отвлеченные вопросы. Всем своим увлечением немецкой философией, к которой В.Ф. Одоевский с детства привязался, он находил в письмах своего друга решительный отпор, и ему было, вероятно, очень неприятно читать такие строки:
"Я заметил (писал ему Александр Иванович) что ты не только философ на словах, но и на самом деле, ибо первое правило человеческой премудрости быть счастливым, довольствуясь малым.

Ты, право, философ на самом деле! Желаю тебе дальнейших успехов в практическом любомудрии. Мой жребий теперь, моё дело быть весьма довольным новым состоянием своим и обстоятельствами. И я философ! Я смотрю на свои эполеты, и вся охота к опровержению твоих суждений исчезла у меня. Мне, право, не до того. Верю всему, что ты пишешь; верю честному твоему слову, а сам беру шляпу с белым султаном и спешу на Невский проспект. Я весел (писал ему тогда Александр Иванович) по совсем другой причине, мой Жан-Жак бывал весёлым. Он радовался свободе, а я неволе. Я надел бы на себя не только кирасу, но даже вериги, для того только, чтобы посмотреть в зеркало, какую я делаю рожу: ибо - le ginie aime les entraves. Я не почитаю себя гением, в этом ты уверен, но признаюсь, что дух мой имеет что-то общее avec le ginie. Я люблю побеждать себя, люблю покоряться, ибо знаю, что испытания ожидают меня в жизни сей, испытания, которые, верно, будут требовать ещё большего напряжения моего духа, нежели всё, что случилось со мною до сих пор".

Наблюдая, однако, в продолжение некоторого времени за поведением своего двоюродного брата, В.Ф. Одоевский мог убедиться, что он ведёт жизнь, совсем не подобающую "гениальной натуре".
Он, кажется, и сделал ему по этому поводу довольно откровенный выговор. Писем Владимира Федоровича мы не имеем, но ответы Александра Ивановича сохранились. И он, очевидно, был также рассержен тоном этой переписки, потому что наговорил своему брату-философу много колкостей; а в письмах, кстати сказать, он умел быть и остроумным, и желчным. "Восклицание за восклицанием!" начинает вышучивать Александр Иванович своего брата. "Но если бы пламень горел в Душе твоей, то, и не пробивая совершенно твердых сводов твоего черепа, нашел бы он хоть скважину, чтоб выбросить искру. Где она? Видно, ты на огне Шеллинга жаришься, а не горишь...Я скажу всё, как вижу из-под козырька моей каски, который, однако, не мешает всматриваться в тебя; потому что не нужно для этого (с вашего дозволения) считать на небе звёзды. Ты ещё пока в людской коже, как и ни лезешь из неё...Но весь философский лепет не столь опасен, как журнальный бред и круг писак товарищей полуавторов и цельных студентов. Худо перенятое мудрствование отражается в твоих вечных восклицаниях и доказывает, что кафтан не по тебе. Вместо того чтобы дышать внешними парами, не худо было бы заняться внутренним своим созерцанием и взвесить себя. Ты желаешь душой своей разлиться по целому и, как дитя принимает горькое лекарство, так ты через силу вливаешь в себя все понятия, которые находишь в теории, полезной, прекрасной (всё, что хочешь), но не заменяющей самостоятельности. Истинно возвышенная Душа, то есть творческая, сама себя удовлетворяющая, и потому всегда независимая, даруется свыше. Такая Душа превращает и чужое в личное своё достояние, ибо архетип всего прекрасного лежит в глубине Души. Внешняя сила становится для неё одной только случайной причиной. Она везде берёт свою собственность. Возвышенный ум за нею следует, но как завоеватель! Для него нужны труды высокие и поприще благородное! Иначе всё, что он ни присвоит, будет казаться пристройкой лачужки к великолепному храму. В сей Высшей Сфере нельзя брать взаём; и иногда почти невозможно постигать размышлением то, что постигается чувством. Учись мыслить, ты еще ничего не достиг. Ты едва ли ещё на пути, хотя ищешь его, как кажется. Откуда же взялась такая смешная самонадеянность? Ты старше летами, но я перегнал, я старше чем? Душой. Но где Душа? Ты как будто ищешь её вне себя, в философии Шеллинга; а я её не искал. Сойди в глубину своего ума признайся, что набросать слова звучные, нанизать несколько ниток фальшивого жемчуга и потом, сев на курульские кресла с важностью римского сенатора, судить человека совсем незнакомого весьма легко! Да! Незнакомого... Я не совсем оправился, но, однако, начинаю ступать, но не считаю, как ты, шагов моих; и не мерю себя вершками! У всякого свой обряд. У меня есть что-то, пусть идеал, но без меры и без счету. Шагаю себе, может быть, лечу, но сам не знаю, как; и вместе с тем в некоторые мгновения наслаждаюсь истинно возвышенною жизнью, всегда независимой, и которая кипит во мне, как полная чаша Оденова меду. Чем же ты меня так перещеголял? Внутренним бытиём? Ты моего не знаешь. Печатным бытиём? Я его презираю". Последние слова очень характерны: Александр Иванович на всю жизнь сохранил это презрение к печати, и если бы его друзья не записывали за ним его стихотворений, то все они так навсегда бы и пропали. А писать стихи он стал очень рано.

"В крылатые часы отдохновения,- как он выражался в одном неизданном стихотворении 1821 года, питал в себе огонь воображения и мнил себя поэтом", и кажется, что плоды этой мечты были очень обильны. По крайней мере, когда его брат просил у него стихов для "Мнемозины", которую он издавал, то Александр Иванович в выборе затруднён не был: "Стихи пишу и весьма много бумагу мараю,  отвечал он брату...Люблю писать стихи, но не отдавать в печать. Но, чуждый журнального словостяжения, прислал бы десяток од, столько же посланий, пять или шесть элегий и начала двух поэм, которые лежат под столом, полуразодранные и полусожженные". Хотя Александр Иванович и не любил типографского станка, но к словесности он питал страсть очень нежную, равно как и к русскому языку, которым владел в совершенстве. К этой страсти он был подготовлен и тем начальным образованием, которое получил в детстве и юношестве. Это образование было преимущественно литературное.

На вопрос судей: "В каких предметах старались вы наиболее усовершенствоваться?" он отвечал, что в словесности и в математике. "Юридическими науками, утверждал он, я никогда не занимался, или политическими какими-либо творениями. Не только ни одного лоскутка бумаги не найдете, который мог бы служить против меня доказательством, но даже ни единой книги, относящейся до политики или новейшей философии. Я занимался словесностью, службою; жизнь моя цвела". И Одоевский говорил правду. Если в юности его и прельщали какие лавры, то разве только лавры писательские; и он позволял себе иногда в частной переписке задуматься над вопросом: а нет ли в нём сходства с Торквато Тассо или со Стерном. Любовь к словесности заставляла Одоевского, конечно, искать знакомства и дружбы литераторов. Широких  литературных связей у него не было, но в молодой литераторской компании он был принят как свой. Рылеева и А. Бестужева он любил прежде всего как писателей и затем уже подпал под их влияние как политиков. Есть указание, что он был знаком с Хомяковым, с которым вступал в политические споры. Но наиболее тесная дружба соединяла его с Грибоедовым. При каких условиях завязалась эта дружба неизвестно, но Одоевский был постоянным спутником Грибоедова в домах знакомых и в театрах, а в 1824 году во время наводнения рисковал жизнью, спасая своего друга. В начале 1825 года они даже жили вместе на одной квартире. Знал ли Грибоедов о политических замыслах Одоевского определить трудно; из письма, которое он писал ему в крепость, видно, что Грибоедов не знал, и потому можно предположить, что их дружба была дружбой личной и завязалась, вероятно, также на почве литературных интересов. "Брат Александр! -- писал ему Грибоедов, -- подкрепи тебя Бог! Я сюда прибыл на самое короткое время. Государь наградил меня щедро за мою службу. Бедный друг и брат! зачем ты так несчастлив?.. Осмелюсь ли предложить тебе утешение в нынешней судьбе твоей! Но есть оно для людей с умом и чувством. И в страдании заслуженном можно сделаться страдальцем почтенным. Есть внутренняя жизнь, нравственная и высокая, независимая от внешней. Утвердиться размышлением в правилах неизменных, сделаться в узах и в заточении лучшим, нежели в самой Свободе, -- вот подвиг, который тебе предлагаю...Кто завлёк тебя в эту гибель? Ты был хотя моложе, но основательнее прочих. Не тебе бы к ним причитаться, а им у тебя уму и доброте сердца позаимствовать."



Литературные друзья и приняли Александра Ивановича в члены тайного общества. Александр Иванович в тюрьме в первые дни своего ареста, ошеломленный катастрофой, испуганный насмерть, и под угрозой приступа настоящего душевного расстройства. Одоевский познакомился с Бестужевым в конце 1824 года. "Я любил, рассказывает он, заниматься словесными науками; это нас свело. Месяцев через пять после первого нашего свиданья в приятельском разговоре мы говорили между прочим о России, рассуждали о пользе твёрдых неизменных законов. "Доставление со временем нашему отечеству незыблемого устава, сказал он мне, должно быть целью мыслящего человека. К этой цели мы стремимся; Бог знает, достигнем ли когда? Нас несколько людей просвещённых. Единомыслие нас соединяет. Иного ничего не нужно. Ты так же мыслишь, как я, стало быть, ты - наш". Вот и всё. После разговора моего с Бестужевым он долго ничего не сказывал мне о чём-либо подобном. Когда приехал Рылеев, то он познакомил меня с ним. С Рылеевым я также коротко познакомился и часто рассуждал о законах, о словесности и прочем. Слова его о будущем усовершенствовании рода человеческого принимал я по большей части за мечтания, но сам мечтал с ним. В этом не запираюсь, ибо воображение иногда заносится". Одоевский говорил чистейшую правду: он действительно всего больше "заносился мечтой", чем, кажется, и заслужил неудовольствие своих товарищей. "Рылеев и Бестужев, признавался он, которые, право, только безумные, извините за выражение, а люди добрые, добрые говорили мне: "Что ты не работаешь?" и я их обманывал. Говорил им:
"я работаю", а между тем почти ничего не делал". "Делал" он очень мало, чтобы не сказать ничего. Из достоверно установленных фактов видно, что он принял в члены общества корнета лейб-гвардии конного полка Рынкевича (в июле 1825), что 14 декабря утром после присяги он приехал к Сутгофу и упрекал его в том, что он изменил своему слову и не идёт на площадь; что с поручиком Ливеном заводил несколько раз либеральный разговор в неясных и неопределенных словах; что он принял Плещеева, которому говорил, что цель общества была просить Его Императорское Величество дать конституцию; не объясняя ему (Плещееву) каким образом; наконец, "Рылеев полагал, что Одоевский принял в Общество Грибоедова. Одоевскому ставили в вину также, что он высказывал радость по поводу того, что наступило время действовать, обвиняли его также в том, что на одном из собраний у Рылеева он восторженно говорил: "Мы умрём! ах! как славно мы умрём!".

По этим отрывочным данным нельзя ставить себе никакого представления о политических взглядах Одоевского. Да и были ли они у него?
Если верить ему, то к политической мысли он был совсем не подготовлен; он мог быть политически настроен, и в такое настроение, по всей вероятности, выливалось всё его политиканство. Из показаний на суде видно, например, что он даже плохо знал устав общества, потому что думал, что существует конституция, написанная Рылеевым и Оболенским. Сам он ни устно, ни письменно по политическим вопросам не высказывался. Известно только, что он вместе с Бестужевым и Рылеевым останавливал Якубовича от цареубийства; Рынкевич, кроме того, показывал, что Одоевский в разговорах был умерен и говорил, что Россия не в таком положении, чтобы иметь конституцию. В своих собственных показаниях Одоевский неоднократно говорил, что всё это дело считал шалостью и ребячеством. "Оно в самом деле иначе не могло казаться, ибо 30 или 40 человек, по большей части ребят, и пять или шесть мечтателей не могут произвести перемены; это очевидно".

Так мог Одоевский думать в тюрьме, но перед катастрофой думал, вероятно, несколько иначе. Признать себя перед судом открыто членом общества он не хотел; утверждал, вопреки очевидности, что никого не принимал в члены, так как самого себя никогда не почитал таковым; говорил, что решительно не может назвать себя членом, так как не действовал и считал существование самого общества испарением разгоряченного мозга Рылеева; отрицал, что он принят в общество, а признавал только, что он увлечен, так как на слова Бестужева "Ты наш?" он отвечал ни да ни нет, потому что почитал общество ребячеством и одним мечтанием; наконец, говорил, что хвастался из движения самолюбия (не христианского и не рассудительного), желая показать, что имеет некоторый вес в этом обществе -- одним словом, Одоевский путался в показаниях, желая задним числом оттенить ту мораль, которая ему пришла в голову в тюрьме и на которой он надеялся построить свою защиту. Хотел он также убедить судей в том, что и главная цель общества была ему неизвестна. Это ему, однако, не удалось, так как товарищи единогласно показали, что о конституции он говорил неоднократно. Так, например, вместе с Рынкевичем он желал представительного правления36, но не надеялся дожить до него; графа Ливена наводил он на мысли о том же словами: "поговаривают о конституции"; Плещееву второму он сообщил, что общество хочет просить царя о конституции; князю Голицыну он говорил, что есть общество, желающее распространить либеральные мысли, дабы искоренить деспотизм и переменить правительство, и говорил он это, по словам Голицына, "свойственным ему языком неосновательности рассуждений". Наконец, Никита Муравьев утверждал, что перед отъездом своим из Петербурга осенью 1825 года он дал Одоевскому копию со своей конституции. Против таких улик бороться было трудно, и Одоевский в конце концов согласился, что он был принят в общество, стремящееся к достижению конституции, но что все-таки это общество почитал шалостью и ребячеством. Из всего этого ясно, что конечная цель пропаганды была известна Одоевскому, но в какой форме он рисовал себе конституцию это неизвестно, и легко может быть, что он прошёл совсем мимо этого вопроса.



В конце 1825 года Одоевский взял отпуск во Владимирскую губернию в деревню по настоянию отца, с которым давно не видался и до которого дошли слухи, что сын в Петербурге живёт вольно и позволяет себе излишества (связи с тайным оществом). Отец вызывает его для объяснений. Князь Иван Сергеевич писал: "Шалостей твоих дух мне весьма противен, И Дмитрий Ланской (кто предал его позже) крайне оным огорчается. В сыне родном баламута открыть - сердцу отцовскому боль. Вижу от наставлений моих ты вовсе прочь ушёл. Далеко поехал, как бы поблизости под запор не взяли. Эх, сын Александр! Роду ты великого, а ум невелик. Горечь и гнев отцовскую Душу гноит. По просьбе моей, отпускает тебя начальство на побывку домой. Мой же приказ таков: получай по всей форме отпуск и немедля выезжай из Санкт-Петербурга. Сам хочу видеть , каков мой сын сделался..." И Одоевский вместе со своим слугой Иваном Курицыным, крепостным Одоевских, собрался в дорогу и в ноябре 1825 года был дома. (
Иван Курицын - один из его терпеливых и выносливых слуг, умеющих умирать безгласно).
 
Там он пробыл недолго. Вёл жизнь блестящего столичного офицера , наносил визиты соседям. Но что-то тготило его здесь. Он видел бедность окрестных мужиков, их забитость и какое-то безразличие ко всему; самодурство и жестокость помещиков. Он пристальнее ко всему присматривался, по иному оценивал, и новые наблюдения укрепляли в нём веру в правильность и неизбежность того пути, на который он встал. Рассорившись с отцом из-за грубого и жестокого обращения с крепостными, Одоевский прервал отпуск и выехал в столицу. В начале декабря 1825 года он был уже в Петербурге, но болен, Это было последнее посещение Одоевским Николаевского имения и последняя встреча с отцом там.

Между членами общества было условлено, что в случае предстоящего какого-нибудь важного происшествия каждый из них, где бы он ни был, явится в Петербург. Узнав в Москве о смерти Императора Александра Павловича, Одоевский 8 декабря 1825 года вернулся в столицу. Для членов тайного общества наступили суетливые и тревожные дни. 2 декабря Одоевский говорил Рынкевичу: "Я чувствую что-то, что скоро умру, что-то страшное такое меня, кажется, ожидает".

На заседании 13 декабря у Рылеева Одоевского не было, так как утром того числа он вступил в караул в Зимнем дворце, откуда мог смениться только утром 14 декабря. Но 12 числа вечером, после собрания у Рылеева, он ещё побывал у князя Оболенского, куда собрались офицеры разных полков за последними инструкциями касательно будущих действий. 14 декабря утром Одоевский стоял ещё во внутреннем карауле. Уже после, когда открылось его участие, вспомнили, что он беспрестанно обращался к придворным служителям с расспросами о всем происходившем, обстоятельство, которое в то время приписывали одному любопытству. Присягнув новому императору, Одоевский пошёл к Рылееву, который "сказал ему дожидаться на площади доколе придут войска". "Я пришел на Сенатскую площадь, показывает Одоевский, не найдя на ней никого, пошёл домой и у ворот встретил Рынкевича, коего взял сани, поехал через Исаакиевский мост в Финляндский полк, дабы узнать, приняли ли присягу. Здесь встретил я квартирмейстерского офицера, которого видал у Рылеева и который известил меня, что Гренадерский полк не подымается, и звал меня ехать к оному. Прибыв туда, нашёл некоторых офицеров на галерее, от коих узнал, что полк присягнул, но что Кожевников арестован, о чём мы соболезновали. Приехав назад на Исаакиевскую площадь, нашёл уже толпу московского полка и некоторых из моих друзей, к коим я пристал. С ними кричал я: ура! Константин!" Как только Одоевский прибыл на площадь, ему сейчас дали в команду взвод для пикета, во главе которого он и стал с пистолетом в руках. Поставил его на этот пост князь Оболенский, но Одоевский не долго оставался во главе пикета. Ни одного командного слова он не произносил. На площадь Одоевский пришёл в большом возбуждении и всё время находился, как он сам говорил, в полусознании. "Я простоял,- писал он царю,- 24 часа во внутреннем карауле, не смыкал глаз, утомился: кровь бросилась в голову, как со мной часто случается; услышал: "ура!" крики толпы, и в совершенном беспамятстве присоединился к ней. Я весь ослабел, здоровья же я вообще слабого, потому что от лошадей грудь разбита и голова; кровь беспрестанно кидалась в голову; я весь был в изнеможении. Двадцать раз я хотел уйти; то тот, то другой заговорят; конногвардия окружила; тут я совсем потерялся, не знал куда деться; снял султан: у меня его взяли, надевали мою шубу. Щепин вывел меня на показ конной гвардии: "Ведь это ваш?" В другой раз я вышел и удержал московских солдат от залпа и спас, может быть, жизнь многих".

"На площади, показывал В. Кюхельбекер, я с Одоевским снова увиделся. Находился он неотлучно при московцах; удалял чернь из боязни  напрасного кровопролития (когда она приближалась к рядам), не только не поощрял, но унимал солдат, стрелявших без спросу, а при ожидаемом на нас нападении конницы увещевал их метить не в людей, а лошадям в морды; караульному же офицеру, который грозился велеть выстрелить по нам обоим, подошедшим слишком близко к сенатской гауптвахте, он отвечал: "Monsieur! on ne meurt qu'une fois". Наконец, увидел я Одоевского, теснимого толпою мимо него бегущих солдат гвардейского экипажа, и заметил, как он снимал султан со своей шляпы". Суматоха на площади, как видим, была большая, и среди этой суматохи роль Одоевского была ничтожна. Собственно никакой вины за ним, кроме самого присутствия на площади, и не было. Были даже заслуги. "В самом деле, писал он царю, в чем моя вина? Ни одной капли крови, никакого злого замысла нет на душе у меня. Я кричал, как и прочие; кричал "ура!" Но состояние беспамятства может послужить мне оправданием. Если бы у меня малейший был бы замысел, то я не присоединился бы один, а остался бы в своем полку". На площади с Одоевским, действительно, начиналось то длинное беспамятство, которое разрешилось острым душевным кризисом в тюрьме.

"В колонне остался я, пишет Одоевский, которая была расстроена и разогнана картечью. Тогда пошел я Галерной и через переулок на Неву, перешёл через лёд на Васильевский остров к Чебышеву. Оттуда возвратился в город и заехал к Жандру, живущему на Мойке. Здесь дал мне он последний фрак, всю одежду и 700 руб. денег. Я пошел в Екатерингоф, где купил тулуп и шапку, и прошёл к Красному Селу. Наконец, вчера возвратился в Петербург, где и прибыл к дяде Д.С. Ланскому, который отвел меня к Шульгину (полицмейстеру)". Другой современник рассказывает, что 14 декабря вечером Одоевский исчез. На другой день около взморья один унтер-офицер наткнулся на прорубь, которая начала уже замерзать, и увидал, что около проруби лежит шпага, пистолет, военная шинель и фуражка конногвардейского полка. Шинель вырубили изо льда и начали поиски тела. Вещи были доставлены на квартиру Одоевского, которого искали. Прислуга признала их, и решили, что Одоевский утонул; а он через несколько дней в простом полушубке, как мужик, пришел к Ланскому. Ланской обещал будто бы его спрятать, отвел его в дальнюю комнату, запер в ней, а сам поскакал с докладом во дворец. 17 декабря в 2 1/2 часа дня Одоевский и Пущин были доставлены в Петропавловскую крепость с запиской от Императора, в которой он писал: "Присылаемых при сём Пущина и Одоевского посадить в Алексеевский равелин". 

В равелине Одоевский сидел рядом с Н. Бестужевым. "Одоевский, рассказывает М.А. Бестужев, был молодой пылкий человек и поэт в душе. Мысли его витали в областях фантазии, а спустившись на землю, он не знал, как угомонить потребность деятельности его кипучей жизни. Он бегал как запертый львёнок в своей клетке, скакал через кровать или стул, говорил громко стихи и пел романсы. Одним словом, творил такие чудеса, от которых у стражей волосы поднимались дыбом; что ему ни говорили, как ни стращали - всё напрасно. Он продолжал своё, и кончилось тем, что его оставили. Этот-то пыл физической деятельности и был причиною, что даже терпение брата Николая разбилось при попытках передать ему нашу азбуку. Едва брат начинал стучать ему азбуку, он тотчас отвечал таким неистовым набатом, колотя руками и ногами в стену, что брат в страхе отскакивал, чтоб не обнаружить нашего намерения". Такое поведение Одоевского в тюрьме неоднократно обращало на себя внимание его биографов, и все приписывали эти странности его пылкому темпераменту. Но он был психически болен, расстроен до потери сознания. На него напал панический страх, и ужас его положения притупил в нём все другие чувства, лишая его иногда даже связной речи. И понятно, что такое расстройство могло овладеть его духом. Слишком был он не подготовлен к испытанию, слишком не увлечен своим делом, чтобы не пасть духом. Слишком был он молод, богат, красив, умён, талантлив, полон надежд, чтобы не ужаснуться грядущего.
А это грядущее рисовалось ему как нечто невообразимо страшное и беспросветное. Он словно угадывал свою судьбу и отбивался от её призрака. И много лишних заклинаний произнёс он, отбиваясь от него. Ход первого допроса в присутствии самого царя оставил слабый след в его расстроенной памяти. "При первом допросе, пишет он, пройдя через ряд комнат дворца, совершенно обруганный, я был весьма естественно в совершенном замешательстве, какого ещё отродясь не испытывал". Одоевский просил поэтому не засчитывать ему в обвинение те показания, которые на первом допросе записаны рукой генерала Левашова. Ему вскоре была предоставлена возможность самому письменно отвечать на вопросы...

13 июля 1826 года над головой Александра Ивановича Одоевского сломали его шпагу, сняли с него мундир и сожгли его, надели на него лазаретный халат и отвели опять в крепость. Окончание дела вернуло Одоевскому спокойствие духа. "Против нас, рассказывает Басаргин, -- сидел князь Одоевский, очень молодой и пылкий юноша-поэт. Он, будучи веселого, простосердечного характера, оживлял нашу беседу (в каземате, после окончания дела), и нередко мы проговаривали по целым ночам". 1 февраля 1827 года Одоевского, Нарышкина и двух Беляевых увезли в Сибирь. "Комендант Сукин, -- рассказывает А. Беляев, -- заявил нам, что имеет высочайшее повеление, заковав нас в цепи, отправить по назначению. При этом он дал знак, по которому появились сторожа с оковами; нас посадили, заковали ноги и дали веревочку в руки для их поддерживания. Оковы были не очень тяжелы, но оказались не совсем удобными для движения. С грохотом мы двинулись за фельдъегерем, которому нас передали. У крыльца стояло несколько троек. Нас посадили по одному в каждые сани с жандармом, которых было четверо, столько же, сколько и нас, и лошади тихо и таинственно тронулись. Городом мы проехали мимо дома графа Кочубея, великолепно освещенного, где стояли жандармы и пропасть карет. Взглянув на этот бал, Одоевский написал потом свою думу, озаглавленную "Бал мертвецов", 1827:

Открылся бал. Кружась, летели
Чета младая за четой;
Одежды роскошью блестели,
А лица - свежей красотой.
Усталый, из толпы я скрылся,
И жаркую склоня главу,
К окну в раздумьи прислонился
И загляделся на Неву.
Она покоилась, дремала,
В своих гранитных берегах,
И в тихих, серебрянных водах
Луна, купаясь, трепетала.
Стоял я долго; зал гремел...
Вдруг без размера полетел
За звуком звук. Я оглянулся;
Мороз по телу пробежал.
В душе мыслит красна девица:
"Свет он мне в могильной тьме...
Встань, неси меня, метелица,
Занеси в его тюрьму!
Пусть, как птичка домовитая,
Прилечу и я к нему,
Притаюсь, людьми забытая".

Свет меркнул... Весь огромный зал
Был полон мертвецов... четами
Сплетясь, толпясь, друг друга мча,
Обнявшись жёлтыми костями
Кружася, по полу стуча,
Они зал быстро облетали.
Лиц прелесть, станов красота,
С костей их все покровы спали;
Одно осталось: их уста,
Как прежде, все еще смеялись,
Но одинаков был у всех
Широких уст безгласный смех.
Глаза мои в толпе терялись:
Я никого не видел в ней:
Все были сходны, все смешались:
Плясало сборище костей.

Но ощущение сиротства не могло поколебать веры поэта в святость и силу Любви: ему стоило только оглянуться, чтобы иметь перед глазами пример такой самоотверженной и, ни перед чем не отступающей привязанности, и Одоевский преклонился перед подвигом тех жён и невест, которые последовали в Сибирь за своими избранными и мужьями. Об этих "ласточках, феях", которые прилетели в их тюрьму, этих "ангелах, низлетевших с лазури, небесных духах, видениях, одевших прозрачные земные пелёны", об этих "благих вестниках Провиденья", которые каждый день садились у ограды их тюрьмы и умиротворяли их печали, поэт вспоминал с истинным умилением ("Далёкий путь", 1831), ("В альбом М.Н. Волконской", 1829).


"К частоколу в разных местах виднелись дорожки, протоптанные стопами наших незабвенных добрых дам, пишет Беляев. Каждый день по несколько раз подходили они к скважинам, образуемым кривизнами частокола, чтобы поговорить с мужьями, пожать им руки, может быть, погрустить вместе, а может быть, и ободрить друг друга в перенесении наложенного тяжелого креста. Сколько горячих поцелуев любви, преданности, благодарности безграничной уносили эти ручки, протянутые сквозь частокол! Сколько, может быть, слёз упало из прекрасных глаз этих юных страдалиц на протоптанную тропинку. Всю прелесть, всю поэзию этих посещений мы все чувствовали сердцем; а наш милый поэт Ал. Иванович Одоевский воспел их чуднозвучными и полными чувства стихами".

Жизнь декабристов в Чите и в Петровском заводе подробно рассказана по этим сведениям С. Максимовым "Сибирь и каторга", III, гл. 2.
Много архивных сведений дано в книге Дмитриева-Мамонова "Декабристы в Западной Сибири". 
Позже Одоевский мог вспомнить также с благодарностью и о чисто внешнем блеске жизни, который тешил его во дни его свободы. И из этого круга светского веселья он также не вынес ни одного неприятного воспоминания. Обычно очень распространенного тогда глумления над пустотой и бессердечностью этого светского круга, этого мы не находим в его стихах; наоборот, мы встречаем редкую способность смотреть с высоты на внешние прикрасы жизни, смотреть на них философски, не гоняясь за ними, и не тоскуя о них, как тосковали нередко многие самые злые их обличители...Вот в каких словах прощался поэт с этим вихрем веселья. В этой пляске смертей нас не может не поразить его философское спокойствие. В отличие от всех в ней нет ни сатиры, ни злорадства: ясный, трезвый взгляд на тленность всего мирского, среди которого человек счастлив, если может сохранить улыбку. Этот безгласный смех пляшущих скелетов не насмешка над весельем мира, а как бы оправдание улыбки среди неизбежного крушения. Когда заживёшь, окруженный могилами, как жил Одоевский, остаётся либо пожелать самому лечь скорее в землю, либо стремиться подчерпнуть в этих смертях новые силы для подвига в  жизни, что наш поэт всегда и делал. В одном очень интимном стихотворении ("Два Образа", 1832) поэт сам говорит вполне откровенно о том, чем для него в жизни были могилы. В ранней юности, говорит он, предстали мне два образа
 (это были женские положительные образы из его прошлых жизней, которые помогали ему пережить каторгу, ведь у него не было ни матери, ни  невесты, ни жены, помогающей ему морально, как другим Декабристам! И вообще в эти каторжные годы Одоевский часто находился на 4ом нефизическом Уровне Сознания, где он общался с прекрасными женскими образами, это помогало ему не сойти с ума, остаться весёлым, жизнерадостным, беспечным и мудрым! ЛМ),
вечно ясные, слились они в созвездие над моим сумрачным путём; я возносился к ним с благодарностью, провожал их мирный свет и жаждал их огня; и каждая черта их светозарной красы западала мне в Душу. В отливе их сияния передо мной открылся мир чудес, он цвёл их лучами:

И жаждал я на всё пролить их вдохновенье,
Блестящий ими путь сквозь бури провести...
Я в море бросился и бурное волненье
Пловца умчало вдаль по шумному пути.
Светились две звезды: я видел их сквозь тучи;
Я ими взор поил; но встал девятый вал,
На влажную главу поднял меня могучий,
Меня недвижного понёс он и примчал
И с пеной выбросил в могильную пустыню;
Что шаг - то гроб, на жизнь - ответной жизни нет;
Но я ещё хранил Души моей святыню,
Заветных образов небесный луча свет.
Но, наконец, померкло моё небо
И те звёзды упали на камни двух могил.
Они рассыпались, смешались с прахом,
Слить их в живую полноту теперь бессилен я
И только в памяти, как в плитах могилы,
Два имени горят: когда я их прочту,
Как струны задрожат - все жизненные силы,
И вспомню я сквозь сон всю мира красоту.

По разряду наказаний Одоевский попал в четвертую группу и был приговорен к 15-летней каторге. Конфирмацией Императора этот срок был сокращен до 12 лет. В Нерчинские рудники Одоевский поступил 20 марта 1827 года. О жизни Декабристов в Сибири сохранилось много рассказов. Вначале положение их было очень тяжелое. "Власть делала много стеснений, производила обыски, относилась к заключенным с большой подозрительностью и придирчиво. Действия власти имели вид иногда чисто одного недоброжелательства и личной неприязни, так как они не оправдывались уже никакими даже и ошибочными политическими опасениями". Каторжная работа была, впрочем, не так страшна.
"Нас поместили, рассказывает А. Беляев, в одну из боковых довольно большую комнату, где были сделаны нары для ночлега и сиденья. В углу между печью и окном могли поместиться трое и эти трое были: Н.И. Лорер, Нарышкин и М.А. Фонвизин. На больших же нарах вдоль стен помещались мы с братом, Одоевский, Шишков и ещё кто не помню. (В углу стояла знакомая парашка). На ночь нас запирали. Выходить за двери могли не иначе, как с конвоем; выходить не куда-нибудь из тюрьмы, а в самой тюрьме. Гулять дозволялось по двору, обставленному высоким частоколом. Весной нам дозволили заняться устройством на дворе маленького сада. Эти работы мы делали в свободное от казенных работ время и в праздники. Казенные же работы производились при постройке большого каземата, где должно было поместиться потом всё общество и куда нас к зиме и перевели.

Мы копали канавы для фундамента, а так как земля ещё была мёрзлая, то прорубали лёд кирками. Но каземат этот не мог поспеть ранее зимы. Летом работали плотники, а нас водили на конец этого маленького селения зарывать овраг. Около этого оврага росло несколько роскошных бальзамических тополей, под тенью которых мы отдыхали. Тут обыкновенно читали, беседовали, играли в шахматы, и, возвращаясь домой к обеду, обыкновенно пели, и по большей части: Allons, enfants de la patrie, так как эта песня действительно подходила к нам, разумеется, только этими начальными словами, хотя остальными вовсе не подходила уже к мирному настроению большей части товарищей". В этом же духе рассказывает и Д. Завалишин про их работу. "Вот выходят, пишет он, и кто берёт лопату для забавы, а кто нет. Неразобранные лопаты несут сторожа или везут на казематском быке. Офицер идёт впереди, с боков и сзади идут солдаты с ружьями. Кто-нибудь из нас запевает песню, под такт которой слышится мерное бряцание цепей. Очень часто пели итальянскую арию "Un pescator del onda fidelin"... Но чаще всего раздавалась революционная песня "Отечество наше страдает под игом твоим". И офицеры, и солдаты спокойно слушают её и шагают под такт ей, как будто так и следует быть.

Место работы превращается в клуб; кто читает газеты, кто играет в шахматы; там и сям кто-нибудь для забавы насыпает тачку и с хохотом опрокинет землю с тачкою в овраг, туда же летят и носилки вместе с землею; и вот присутствующие при работе зрители, чующие поживу, большею частью мальчишки, а иногда и кто-нибудь из караульных, отправляются доставать изо рва за пятак тачку или носилки. Солдаты поставят ружья в козлы, кроме двух-трёх человек, и залягут спать; офицер или надзиратель за работой угощаются остатками нашего завтрака или чая, и только, завидя издали где-нибудь начальника, для церемонии вскакивает со стереотипным возгласом:
"Да что ж это вы, господа, не работаете?" Часовые вскакивают и хватаются за ружья; но начальник прошёл (он и сам старается ничего не видеть), и всё возвращается в обычное нормальное-ненормальное положение". Это "нормальное" положение было вначале очень скучным:
за частоколами, в тесноте, но затем община заключенных организовалась. Одоевский сочинил в каземате даже целую грамматику русского языка, и для своих товарищей читал лекции по истории русской литературы. Розен хранил у себя основные правила этой грамматики, записанной рукой Одоевского. К собранию сочинений Одоевского Розен приложил письмо Александра Ивановича (очевидно, к князю Вяземскому, как утверждает Розен), из которого видно, что декабристы имели намерение издавать альманах "Зарница" в пользу невольно заключенных и просили у столичных литераторов содействия. Одоевский и раньше наделял царское семейство язвительными эпитетами. В 1833 году Одоевский пожелал помочь из своих денег трем товарищам, которые были выпущены на поселение и очень нуждались. Он просил своего дядю Ланского высылать ему ежегодно 6000 рублей и хотел 3000 рублей из этой суммы уделить товарищам. Дело о разрешении этой присылки дошло до Государя, который отказал в просьбе. Одоевскому было выставлено на вид, что по своему положению он имеет право получать лишь 1000 рублей ежегодно.
Одоевский принимал участие в составлении Устава Артели, ведавшей организацией питания, быта Декабристов и оказания им материальной помощи.

Декабристы "получали газеты, даже запрещённые, в которые завёртывались посылки. Каземат выписывал одних газет и журналов на разных языках на несколько тысяч рублей". Заключённые "занимались взаимным обучением. Так, например, Лукин и Оболенский учились у Завалишина греческому, Барятинский, Басаргин и другие - высшей математике у него же, Беляев, Одоевский и другие у него английскому", а также Одоевский изучал испанский, начал курс со "Слово о Полку Игореве"и довёл его до современников - Карамзина, Жуковского, Баратынского, Грибоедова, Пушкина. Особенно вдохновенно он говорил о двух последних поэтах, горячо любимых им. Слушатели "Каторжной Академии"  вспоминали, что он , держа толстую тетрадь перед собой, говорил с большим воодушевлением и по ходу лекции читал стихи. Лекции были хорошо продуманы, последовательны. И, как потом выяснилось, он их читал на память.

Между товарищами было много хороших музыкантов и знатоков пения. У них часто бывали вокальные и инструментальные концерты.
"Одних фортепиано было восемь, как ни дорого стоила в то время присылка громоздких инструментов. Детей также обучали и музыке, и пению, и обучение церковному пению подало предлог к учреждению школы. "Вскоре мы устроили общие поучительные беседы,  рассказывает Басаргин. Два раза в неделю собирались мы также и на литературные беседы. Тут каждый читал что-нибудь собственное или переводное из предмета, им избранного: истории, географии, философии, политической экономии, словесности, поэзии и так далее. Бывали и концерты или вечера музыкальные. Звучные и прекрасные стихи Одоевского, относящиеся к нашему положению, согласные с нашими мнениями, с нашей любовью к отечеству, нередко пелись хором, под звуки музыки собственного сочинения кого-либо из наших товарищей-музыкантов. Занятия политическими, юридическими и экономическими науками были общие, и по этим предметам написано было много статей. Для обсуждения всех новых произведений были устроены правильные собрания, которые называли в шутку "Академией". Очень развита была также лёгкая сатирическая литература; для некоторых стихотворений была сочинена и музыка (например, для пьесы Одоевского "Славянские девы" на мотив "Стояла старица"), чем преимущественно занимался Вадковский. Между нами, рассказывает другой участник академии Лорер, были отличные музыканты, как-то: Ивашев, Юшневский, Витковский, оба брата Крюковы; они в совершенстве владели разными инструментами. Явились вскоре рояли, скрипки, виолончели, составились оркестры, а один из товарищей, Свистунов, зная отлично вокальную музыку, составил из нас превосходный хор и дирижировал им.

Бывало, народ обступит частокол нашей тюрьмы и слушает со вниманием гимны и церковное пение... Строгие правила инструкции мало-помалу забывались, да и невозможно было за всем уследить. Например, у нас отобрали серебряные ложки и хранили их у коменданта, а из Петербурга нам прислали столовые приборы из слоновой кости, гораздо ценнее самого серебра. Устроив мало-помалу своё материальное довольство, мы не забыли и умственного. Стоило появиться в печати какой-нибудь примечательной книге, и феи наши уже имели её у себя для нас. Газеты, журналы выписывались многими, а Никита Муравьёв даже перевёз в Сибирь всю богатую библиотеку своего отца для общего употребления. Между нами устроилась академия, и условием её было: всё написанное нашими читать в собрании для обсуждения. Так, при открытии нашей каторжной академии Николай Бестужев, брат Марлинского, прочитал нам историю русского флота, брат его Михаил прочёл две повести, Торсон - плавание своё вокруг света и систему наших финансов, опровергая запретительную систему Канкрина и доказывая её гибельное влияние на Россию. Розен в одно из заседаний прочёл нам перевод "Stunden der Andacht" (часы молитвы). Александр Одоевский, славный наш поэт, прочитал стихи, посвящённые Никите Муравьеву, как президенту Северного общества. Он читал отлично и растрогал нас до слез. Дамы наши прислали ему венок. Корнилович прочёл нам разыскание о русской старине; Бобрищев-Пушкин тешил нас своими прекрасными баснями...В долгие зимние вечера, говорит барон Розен, для развлечения и поучения несколько товарищей-специалистов согласились читать лекции: Никита Муравьев - стратегии и тактике, Ф.Б. Вольф - химии и физики, П.С. Бобрищев-Пушкин - прикладной и высшей математике, А.О. Корнилович и П.А. Муханов - русской истории, К.П. Торсон - астрономии и А.И. Одоевский - русской словесности. А.И. Одоевскому, говорит Розен, в очередной день следовало читать о русской литературе: он сел в углу с тетрадью в руках, начал с разбора песни о походе Игоря, продолжал несколько вечеров и довёл лекции до состояния русской словесности в 1825 году. Окончив последнюю лекцию, он бросил тетрадь на кровать, и мы увидели, что она была белая, без заметок, без чисел хронологических, и что он всё читал на память. Упоминаю об этом обстоятельстве не как о подвиге или о желании выказаться, но, напротив того, как о доказательстве, до какой степени Одоевский избегал всяких писаний; может быть, он держал пустую тетрадь в руках в первую лекцию, воспламенившись вдохновением, изредка краснел, как бывало с ним при сочинении рифмованных экспромтов".

В 1831 году Одоевский вместе с другими товарищами был переведён из читинского острога в Петровскую тюрьму (за Байкалом), при  балагинском железном заводе. "Работы наши, рассказывает Розен, продолжались как по-прежнему в Чите, летом на дорогах, в огороде, зимою мололи на ручных мельницах; в досужное время каждый занимался по своей охоте; в книгах не было недостатка, для учения было более удобств. Александр Иванович Одоевский дважды в неделю работал со мною". Совсем в весёлом тоне говорит об этой петровской жизни и А. Беляев. "Работы наши и здесь продолжались также на мельнице, точно в таком же порядке, как и в Чите; только, так как нас здесь было более числом, то выходили на работу поочередно и по партиям, а не все каждый день. Из всего этого видно, что заключение было весьма человеколюбивое и великодушное; мы лишены были свободы, но, кроме свободы, мы не были ни в чём стеснены и имели всё, что только образованный, развитой человек мог желать для себя. К тому ещё если прибавить, что в этом замке или остроге были собраны люди действительно высокой нравственности, добродетели и самоотвержения, и что тут было так много пищи для ума и сердца, то можно сказать, что заключение это было не только отрадно, но и служило истинной Школой Мудрости и Добра". В конце 1832 года, по случаю рождения великого князя Михаила Николаевича, убавили по несколько лет каторжной работы тому разряду, в котором находился Одоевский, и срок его каторги кончился.
Он выехал из Петровской тюрьмы на поселение в начале 1833 года.

Одоевский был поселён в селении Еланском, Иркутской губернии, где он прожил три года. Нужды он не терпел, но жизнь была очень скучная.
Он жил в собственном деревянном домике, который он себе купил за 400 рублей, и обзавелся кое-каким хозяйством. С судьбой поселенца Одоевский мирился туго. По крайней мере, в первый же год жизни в Елани он писал царю письмо, в котором обращался с просьбой о прощении ему его вины. Он говорил, что вполне заслужил кару, но что чем больше убеждается в вине своей, тем сильнее тяготеет над ним имя преступника. Он просил дать ему возможность утешить скорбного и нежного отца, усладить преклонные лета его и принять его прощальный взор и последнее отеческое целование. Он обещал, что сердечная преданность Государю будет направлять отныне все стези его жизни, и что он посвятит на оправдание своих слов все силы, "сколько осталось их от возрастающего грудного изнеможения". 0 переводе Одоевского в другое место из "дикой Елани, где климат так суров и где леса горят от беглых", начал в то же время хлопоты и его отец, князь Иван Одоевский.
Он писал частые и длинные письма генерал-адъютанту Бенкендорфу, прося его исходатайствовать сыну облегчение его участи. Старик просил сначала определить сына в солдаты и разрешить ему отдохнуть в его имении, но так как думать об исполнении этой просьбы он не смел, то просил перевести сына хоть в Курган, где находились барон Розен и Нарышкин. Если нельзя в Курган, то хоть в Ишим. Старик мотивировал свою просьбу тем, что климат Елани вреден для его сына. На опасения отца о здоровье сына исправляющий должность генерал-губернатора Восточной Сибири писал, что Александр Одоевский "здоров, не жалуется и ведет себя хорошо". 23 мая 1836 года царь разрешил наконец перевести Одоевского из Елани в Ишим. Инвентарь хозяйства в Елани сохранился по описи Волостного Головы, который её составил, когда Одоевский покидал Елань и просто отдал барону Штейнгелю своё имущество. Опись довольно любопытна. Вот она, с сохранением орфографии оригинала. Наименование имущества: Земли самим расчищенной - 1 1/2 дес. Земли нанятой у крестьян на разные сроки от 4 до 20 лет - 16 1/2 дес. Из них засеянных разным хлебом - 13 дес. Дом деревянный с пристроенною горницею, отщекоторенную внутри - 1. При нём амбар. Скотников с поветами - 2. Огород. При доме: лошадей - 4, корова - 1, свиней - 4, из коих две пропали и одну убили, телег - 3, сани - 1, дровень - 2, дрогов - 6, сох - 4, борон железных - 3, деревянная - 1, хомутов наборных - 1, простых - б, шлей - 5, недоуздков - 3, узд - 5, дуг - 2, топоров узких - 2, широких - 1, долот - 2, седелка железная - 1, серпов новых - б, старых - 3, кос новых - 4, старых - 3, горбуш - 2. Мебели: картина масляными красками писанная в золотых рамах. Другая гравированная в черных рамах с прозолот. по краям. Столярной работы из березового дерева шкаф со стёклами. Книжных шкафов - 2, ширмы, диван, кровать, бараметр. Фортэпьяно (оставлено с тем чтобы зимою переслать). Разных вещей: ложек серебренных - разливальная; хлебальных больших - 2, чайных - 2, поднос лаковый, чайник фарфоровый, чашек фарфоровых - 3 пары, скатерть, салфеток - 2, кофейная мельница, графин хрустальный, рюмок - 3, стакан, миска фаянцовая, тарелок глубоких - 2, тарелок мелких - 2. Блюдо. Кухонной посуды: кастрюль больших - 1, малых - 1, сковород - 2, нож поварской, ухват, сковородник.

В июле 1836 года Одоевский был отправлен в Тобольск под надзором одного казака, которому выдано 1.000 рублей, принадлежащих Одоевскому, для расходования их по мере надобности. В конце августа он был в Ишиме. С А.М. Янушкевичем Одоевский познакомился в Ишиме. Янушкевич, польский патриот, человек очень образованный и много путешествовавший, был сослан в Сибирь за антиправительственную агитацию. С Одоевским в Ишиме он поделился той кипарисной веткой, которую сорвал в Италии на могиле Лауры, и Одоевский отблагодарил его в трогательном стихотворении "А.М. Янушкевичу, разделившему со мною ветку с могилы Лауры", 30 августа 1836, Ишим :

В странах, где сочны лозы виноградные,
Где воздух, солнце, сень лесов
Дарят живые чувства и отрадные,
И в девах дышит жизнь цветов,
Ты был!— пронёс пытливый посох странника
Туда, где бьёт Воклюзский ключ...
Где ж встретил я тебя, теперь изгнанника?
В степях, в краю снегов и туч!
И что осталось в память Солнца южного?
Одну лишь ветку ты хранил
С могилы Лауры:— полный чувства дружного,
И ту со мною разделил!
Так будем же печалями заветными
Делиться здесь, в отчизне вьюг,
И крыльями, для мира незаметными,
Перелетать на чудный юг,
Туда, где дол цветёт весною яркою
Под шёпот Авиньонских струй
И мысль твоя с Лаурой и Петраркою
Слилась, как нежный поцелуй.



Нино Чавчавадзе-Грибоедова - вдова погибшего Грибоедова, ей Александр Одоевский посвятил стихи "Брак Грузии с Русским Царством"
, Тифлис,
12 апреля 1839 :

Дева черноглазая! Дева чернобровая!
Грузия! Дочь и зари, и огня!
Страсть и нега томная, прелесть вечно новая
Дышат в тебе, сжигая меня!
Не томит тебя кручина прежних, пасмурных годов!
Много было женихов, ты избрала — Исполина!
Вот он идёт: по могучим плечам
Пышно бегут светло–русые волны;
Взоры подобны небесным звёздам,
Весь он и жизни и крепости полный,
Гордо идёт, без щита и меча;
Только с левого плеча, зыблясь, падает порфира;
Светел он как снег; грудь, что степь широка,
А железная рука твёрдо правит осью мира.
Вышла невеста навстречу; любовь
Зноем полудня зажгла её кровь;
И, откинув покрывало от стыдливого чела,
В даль всё глядела, всем звукам внимала,
Там, под Казбеком, в ущелье Дарьяла,
Жениха она ждала.
В сладостном восторге с ним повстречалась
И перстнями поменялась; в пене Терека к нему
Бросилась бурно в объятья, припала
Нежно на грудь жениху своему.
Приняла думу, и вся — просияла.
Прошлых веков не тревожься печалью,
Вечно к России Любовью гори,—
Слитая с нею, как с бранною сталью
Яркий пурпур зари.

Ишим, Ялуторовск. Песенка, написанная князем Александром Одоевским в Сибири и разосланная им другим Декабристам, сделалась такой популярной, что её знали наизусть даже все школьники:

"Бывало, в доме преобширном
В кругу друзей, среди родных
Живёшь себе в веселье мирном
И спишь в постелях пуховых
Теперь же в закоптелой хате
Между крестьян всегда живёшь,
Забьёшься, скорчась на полати
И на соломе там заснёшь
Бывало предо мной поставят
Уху стерляжью, соус, крем,
Лимоном, бланмаже приправят,
Сижу и ничего не ем.
Теперь с похлёбкою дурною
И хлеб с мякиной очень сыт,
Дадут капусты мне с водою -
Ем, за ушами аж пищит...

С этого же времени старик-князь стал хлопотать о свидании с сыном. Князь-отец Иван Одоевский бывал там, когда командовал драгунским полком в Сибири.
"Ah! combien je suis heureux de vous savoir plus pris de moi, писал он сыну, en pensant que par Le premier trbinage je pourrai venir vous presser contre mon coeur, et vous couvrir de tendres baisers. L'idei seule que mes yeux pourront voir Les vТtres, que je pourrai me jeter dans vos bras -- fait toute ma filiciti".
Это письмо сделалось известным генерал-губернатору П.Д. Горчакову, который, усматривая в нём как бы выражаемое желание князем Одоевским навестить своего сына на новом месте поселения, счёл необходимым просить графа Бенкендорфа дать ему указания к руководству на будущее время о том, возможно ли допускать свидания родственников с поселенцами из государственных преступников. Переписка была длинная, пока, наконец, в 1836 году 25 ноября Бенкендорф не уведомил Горчакова, что родственникам находящихся в Сибири государственных преступников не может быть дозволяемо приезжать в Сибирь для свиданий и что "буде кто-либо из родственников означенных преступников отправится в тот край, не испросив предварительно на сие дозволения, то местное начальство обязано немедленно его выслать". В январе 1837 года старик князь Иван Одоевский через императрицу возобновил своё ходатайство о поселении сына в своем имении во Владимирской губернии, но согласия на это ходатайство и на этот раз не последовало. Александр Иванович с своей стороны ходатайствовал перед Бенкендорфом о разрешении вступить рядовым в армию, действовавшую на Кавказе. Это прошение было уважено царем 19 июня 1837 года. Рассказывают, что царь уступил главным образом под впечатлением, какое на него произвело стихотворение Одоевского "Послание к отцу", переданное царю Бенкендорфом вместе с ходатайством Одоевского.

До Казани Александр Иванович шёл этапным путем, а затем за собственный счёт покатил на почтовых с жандармом, торопясь не опоздать в экспедицию против горцев. В Казани состоялось наконец его свидание с отцом, который выехал ему навстречу. Н.И. Лорер так рассказывает в своих записках про эту трогательную встречу: "70-летний князь Одоевский также приехал двумя днями ранее нас, чтоб обнять на пути своего сына, и остановился у губернатора Стрекалова, своего давнишнего знакомого. В день нашего въезда в Казань, узнав, что его любимое детище, Александр Одоевский, уже в городе, старик хотел бежать к сыну, но его не допустили, а послали за юношей. Сгорая весьма понятным нетерпением, дряхлый князь не выдержал и при входе своего сына всё-таки побежал к нему навстречу по лестнице; но тут силы ему изменили, и он, обнимая сына, упал, увлёкши и его с собою. Старика подняли, привели в чувство, и оба счастливца плакали и смеялись от избытка чувств. После первых восторгов князь-отец заметил сыну: "Да ты, брат, Саша, как будто и не с каторги, у тебя розы на щеках". И, действительно, Александр Одоевский в 35 лет был красивейшим мужчиной, каких я когда-нибудь знал. Стрекалов оставил обоих Одоевских у себя обедать, а вечером все вместе провели очень весело время. 28 августа мы оставили Казань. Старый Одоевский провожал сына до третьей станции, где дороги делятся, одна идёт на Кавказ, другая на Москву. При перемене лошадей, готовясь через несколько минут проститься с своим Сашей, бедный отец грустно сидел на крылечке почтового дома и почти машинально спросил проходившего ямщика: "Дружище, а далеко будет отсюда поворот на Кавказ?"
"Поворот не с этой станции, отвечал ямщик, а с будущей"... Старик князь даже подпрыгнул от неожиданной радости: ещё 22 версты глядеть, обнимать своего сына!... И он подарил ямщику 25 рублей, что очень удивило последнего. Однако, рано или поздно, расставанье должно было осуществиться. Чувствовал ли старик, обнимая сына, что в последний раз лобзает его?"

Одоевский ехал в новый, неизвестный ему край, "от 40 градусов мороза к 40 градусам жары". Как бывший кавалерист, он был определён в Нижегородский драгунский полк, который стоял тогда в урочище Кара-Агач близ Царских Колодцев, верстах в 100 от Тифлиса. О пребывании Одоевского на Кавказе сохранилось много, хотя и отрывочных, сведений в воспоминаниях современников. Сопоставим эти сведения, и
мы получим довольно полную картину последних лет жизни поэта. Первая его стоянка была в Ставрополе, где он застал многих из своих товарищей. "Осенью 1837 года, рассказывает Н. Сатин - в Ставрополь привезли Декабристов Нарышкина, Лорера, Розена, Лихарева и Одоевского. Несмотря на 12 лет Сибири, все они сохранили много жизни, много либерализма и мистически-религиозное направление, свойственное царствованию Александра I. Но из всех весёлостью, открытой физиономией и игривым умом отличался Александр Одоевский. Это был действительно "мой милый Саша", как его прозвал Лермонтов. Ему было тогда 34 года, но он казался гораздо моложе, несмотря на то, что был лысый. Улыбка, не сходившая почти с его губ, придавала лицу его этот вид юности. Я и Майер отправились провожать наших новых знакомых до гостиницы, в которой они остановились. Между тем, пошёл сильный дождь, и они не хотели отпустить нас. Велели подать шампанского, и пошли разные либеральные тосты и разные рассказы о 14 декабря и обстоятельствах, сопровождавших его. Можете представить, как это волновало тогда наши, ещё юные сердца, и какими глазами смотрели мы на этих людей, из которых каждый казался нам или героем, или жертвой грубого деспотизма! Как нарочно, в эту самую ночь в Ставрополь должен был приехать Государь. Наступила тёмная осенняя ночь, дождь лил ливмя, хотя на улице были зажжены плошки, но, заливаемые дождём, они трещали и гасли и доставляли более вони, чем света. Наконец, около полуночи прискакал фельдъегерь, и послышалось отдаленное "ура". Мы вышли на балкон; вдали, окруженная горящими (смоляными) факелами, двигалась тёмная масса. Действительно, в этой картине было что-то мрачное.

"Господа! закричал Одоевский. Смотрите, ведь это похоже на похороны! Ах! Если бы мы подоспели!" И, выпивая залпом бокал, прокричал по-латыни.
"Сумасшедший!" сказали мы все, увлекая его в комнату, что вы делаете? Ведь вас могут услыхать, и тогда беда!
"У нас в России полиция еще не училась по-латыни", отвечал он, добродушно смеясь".
В Ставрополе товарищам вообще жилось весело. "У командира Моздокского казачьего полка Баранчеева собирались Декабристы Кривцов, Палицын, Лихачев, Черкасов, Одоевский, Нарышкин и Коновницын и целый кружок офицеров. Углублялись не в политику и не в философию, которые надоели и измучили их. Коротали долгие вечера бостоном, копеечным бостоном и доигрывались до изнеможения сил, пока карты из рук не падали", так рассказывает один из участников этих веселых вечеров. Мы встречаем затем Одоевского в Тифлисе. "Одоевского застал я в Тифлисе, рассказывает А. Розен, где он находился временно, по болезни. Часто он хаживал на могилу своего друга Грибоедова, воспел его память, воспел Грузию звучными стихами, но всё по-прежнему пренебрегал своим дарованием. Всегда беспечный, всегда довольный и веселый, как истый русский, он легко переносил свою участь; был самым приятным собеседником, заставлял много смеяться других, и сам хохотал от всего сердца. В том же году я ещё два раза съехался с ним в Пятигорске и в Железноводске. Просил и умолял его дорожить временем и трудиться по призванию - моё предчувствие говорило мне, что не долго ему жить; я просил совершить труд на славу России". В 1839 году летом Одоевский был в Пятигорске, где с ним встретился Н.П. Огарёв. В своих воспоминаниях Огарёв сохранил нам мастерский портрет своего друга: "Одоевский был, пишет Огарёв, без сомнения, самый замечательный из Декабристов, бывших в то время на Кавказе. Лермонтов писал его с натуры. Да, "этот блеск лазурных глаз, и звонкий детский смех, и речь живую" не забудет никто из знавших его". В этих глазах выражалось спокойствие духа, скорбь не о своих страданиях, а о страданиях человека. Он носил свою солдатскую шинель с тем спокойствием, с каким выносил каторгу и Сибирь, и с тою же любовью к товарищам, с той же преданностью своей истине, с тем же равнодушием к своему страданию...в духе всякой преданности общему делу, делу убеждения, в духе всякого страдания, которое не вертится около своей личности, около неудач какого-нибудь мелкого самолюбия. Отрицание самолюбия Одоевский развил в себе до крайности. Он никогда не только не печатал, но и не записывал своих многочисленных стихотворений, не полагая в них никакого общего значения. Он сочинял их наизусть и читал наизусть людям близким. В голосе его была такая искренность и звучность, что его можно было заслушаться. Он обыкновенно отклонял всякое записывание своих стихов. Хотел ли он пройти в свете "без шума, но с твёрдостью", пренебрегая всякой славой... что бы ни было, но дела его и мненья, и думы: всё исчезло без следов. Как легкий пар вечерних облаков...и у меня в памяти осталась музыка его голоса, и только. Мне кажется, я сделал преступление, ничего не записывая... Встреча с Одоевским и декабристами возбудила все мои симпатии до состояния какой-то восторженности. Я стоял лицом к лицу с нашими мучениками, я, идущий по их дороге, я -- обрекающий себя на ту же участь... Это чувство меня не покидало. Я написал в этом смысле стихи, которые, вероятно, были плохи по форме, потому что я тогда писал много и чересчур плохо, но которые по содержанию, наверно, были искренни до святости, потому что иначе не могло быть. Эти стихи я писал к Одоевскому после долгих колебаний истинного чувства любви к ним и самолюбивой застенчивости. Часа через два я сам пошёл к нему. Он стоял середь комнаты; мои стихи лежали перед ним на стуле. Он посмотрел на меня с глубоким добрым участием и раскрыл объятия; я бросился к нему на шею и заплакал как ребенок. Нет! И теперь не стыжусь я этих слёз: в самом деле, это не были слёзы пустого самолюбия. В эту минуту я слишком любил его и их всех, слишком чисто был предан общему делу, чтоб какое-нибудь маленькое чувство могло иметь доступ до сердца. Они были чисты, эти минуты, как редко бывает в жизни. Дело было не в моих стихах, а в отношении к начавшему, к распятому поколению, поколения, принявшего завет, продолжающего задачу. С этой минуты мы стали близки друг к другу. Он - как учитель, я - как ученик. Между нами было с лишком десять лет разницы; моя мысль была ещё не устоявшаяся; он выработал себе целость убеждений, с которыми я могу теперь быть не согласен, но в которых всё было истинно и величаво. Я смотрел на него с религиозным восторгом. Он быль мой критик. Но гораздо большее влияние он имел на меня в теоретическом направлении, и на моей хорошо подготовленной романтической почве быстро вырастил цветок - бледный, унылый, с наклонённой головою, у которого самая чистая роса похожа на слёзы. Вскоре я мог с умилением читать Фому Кемпийского... за русскую свободу. От этого первоначального стремления, основного помысла ни он никогда не мог оторваться, ни я; и к нему, как к единой окончательной цели, примыкало наше настроение, с тою разницею, что он уже носил страдальческий венец, а я его жаждал. Припоминая время, в два десятка лет уже так много побледневшее в памяти, мне кажется, я должен прийти к отрицанию того и другого. Он был скорее, поэт христианской мысли, вне всякой церкви. Он в христианстве искал не церковного единства, как Чаадаев, а исключительно самоотречения, чувства преданности и забвения своей личности; к этому вели его и обстоятельства жизни с самой первой юности, и самый склад мозга; это настроение было для него естественно. Но от этого самого он не мог быть и православным; церковный формализм был ему чуждым. Вообще церковь была ему не нужна; ему только было нужно подчинить себя идеалу человеческой чистоты "...Мечты, которой никогда он не вверял заботам дружбы нежной..." то есть мечты какого-нибудь личного счастия он не вверял, потому что её у него не было. Его мечта была только самоотвержение. Ссылка, невольное удаление от гражданской деятельности, привязала его к самоотвержению, потому что иначе ему своей преданности некуда было девать. Но, может быть, и при других обстоятельствах он был бы только поэтом гражданской деятельности; чисто к практическому поприщу едва ли была способна его музыкальная мысль. Что в нём отразилось направление славянства, об этом свидетельствует песнь славянских дев, набросанная им в Сибири, случайно, вследствие разговоров о музыке, и, конечно, принадлежащая к числу его неудачных, а не его настоящих, с ним похороненных, стихотворений. Она важна для нас как памятник, как свидетельство того, как в этих людях глубоко лежали все зародыши народных стремлений; но и в этой песне выразились только заунывный напев русского сердца и тайная вера в общую племенную будущность, а о православии нет и помину. В августе мы поехали в Железноводск. Одоевский переселился туда же. Жизнь шла мирно в кругу так для меня близком. Я помню в особенности одну ночь. Н., Одоевский и я, мы пошли в лес, по дорожке к источнику. Деревья по всей дорожке дико сплетаются в крытую аллею. Месяц просвечивал сквозь темную зелень. Ночь была чудесна. Мы сели на скамью, и Одоевский говорил свои стихи. Я слушал, склоня голову. Это был рассказ о видении какого-то СВЕТЛОГО ЖЕНСКОГО ОБРАЗА, который перед ним явился в прозрачной мгле и медленно скрылся,
"Долго следил я эфирную поступь"...Он кончил, а этот стих и его голос все звучали у меня в ушах. Стих остался в памяти. Самый образ Одоевского с его звучным голосом в поздней тишине леса мне теперь кажется тоже каким-то видением, возникшим и исчезнувшим в лунном сиянии Кавказской ночи".

Походная жизнь на первых порах, кажется, не очень тяготила Одоевского: он даже увлёкся её удалью. "Каким знали мы его в тюрьме, - рассказывает А. Белев, - таким точно и остался он до конца: всегда или серьезный, задумчивый, во что-то углубленный, или живой, веселый, хохочущий до исступления. Он имел порядочную дозу самолюбия, а как здесь он увидел во всем блеске удальство линейных казаков, их ловкость на коне, поднятие монет на всём скаку, то захотел непременно достигнуть того же, беспрестанно упражнялся и, конечно, не раз летал с лошади". На бивуаках жилось Одоевскому тоже и весело, и привольно, если верить Н.И. Лореру. "У Одоевского, - говорит он, - был собственный шатер, и он предложил мне поселиться с ним, на что я с удовольствием, конечно, согласился, любя его искренно и приобретая в нём приятного собеседника. Ко всем приятностям собеседничества к Одоевскому присоединился отличный повар, и мы с ним согласились дать обед.
Для этой цели накупили у маркитанта всего необходимого вдоволь и составили пригласительный список. Приглашённых набралось до 20 человек, и в Иванов день, 24 июня, в трёх соединенных палатках, с разнокалиберными приборами, занятыми у званых же, все мы собрались. Капитан Маслович был именинник, и мы пили радушно его здоровье и веселились на славу. После обеда Пушкина, знавшего наизусть все стихи своего брата и отлично читавшего вообще, мы заставили декламировать, и он прочел нам "Цыган". Настроение духа Одоевского изменилось резко в июле месяце 1839 года, когда до него дошла весть о кончине его отца. "Мой милый друг, - писал он своему товарищу по несчастию М.А. Назимову, - я потерял моего отца: ты его знал. Я не знаю, как я был в состоянии перенести этот удар - кажется, последний; другой, какой бы ни был, слишком будет слаб по сравнению. Всё кончено для меня. Впрочем, я очень, очень спокоен. Мой добрый, мой нежный отец попросил перед кончиной мой портрет. Ему подали сделанный Волковым. "Нет, не тот", - сказал он слабым голосом. Тот портрет, который ты подарил ему, он попросил положить ему на грудь, прижал его обеими руками и умер. Портрет сошёл с ним в могилу... Я спокоен. Говорить - говорю, как и другие; но когда я один перед собою или пишу к друзьям, способным разделить мою горесть, то чувствую, что не принадлежу этому миру".

"Одоевский, получивший недели две тому назад горестное известие о кончине своего отца, продолжает Лорер, совершенно изменился и душевно, и физически. Не стало слышно его звонкого смеха; он грустил не на шутку, по целым дням не выходил из палатки и решительно отказался ехать с нами в Керчь. "Je reste ici comme victime expiatoire", были его последние слова на берегу. Чтобы отсрочить хоть ненадолго горестную минуту разлуки, Одоевский сел с нами в лодку и пожелал довезти нас до парохода. Там он сделался веселее, шутил и смеялся.
"Ведь еще успеют перевезти твои вещи: едем вместе", уговаривал я его.
"Нет, любезный друг, я остаюсь". Лодка с Одоевским отвалила от парохода, я долго следил за его белой фуражкой, мы махали фуражками и платками, и пароход наш, пыхтя и шумя колесами, скоро повернул за мыс, и мы расстались с нашим добрым, милым товарищем. Думал ли я, что это было последнее с ним свидание в здешнем мире?"
Одоевский стал напрашиваться на опасность. Г.И. Филипсон имел случай наблюдать его в этом возбуждённом состоянии. "Я пошёл навестить князя Одоевского, - рассказывает он, - который был прикомандирован к четвертому батальону Тенгинского полка. Я нашел его в горе: он только что получил известие о смерти своего отца, которого горячо любил. Он говорил, что порвалась последняя связь его с жизнью; а когда узнал о готовящейся серьезной экспедиции, обрадовался и сказал решительно, что живой оттуда не воротится, что это перст Божий, указывающий ему развязку с постылой жизнью. Он был в таком положении, что утешать его или спорить с ним было бы безрассудно. Поэтому, прийдя к себе, я тотчас изменил диспозицию: четвертый батальон Тенгинского полка оставил в лагере, а в словесном приказании поставил частным начальникам в обязанность, под строгою ответственностью, не допускать прикомандирования офицеров и нижних чинов из одной части в другую для участвования в предстоящем движении. Но и это не помогло. Вечером я узнал, что князь Одоевский упросил своего полкового командира перевести его задним числом в третий батальон, назначенный в дело. Я решился на последнее средство: пошел к Н.Н. Раевскому и просил его призвать к себе князя Одоевского и лично строго запретить ему на другой день участвовать в действии. Я рассказал ему причину моей просьбы, и, казалось, встретил с его стороны участие. Призванный князь Одоевский вошел в кибитку Раевского и, оставаясь у входа, сказал на его холодное приветствие солдатскую формулу: "Здравия желаю Вашему Пр-ву". Раевский сказал ему: "Вы желаете участвовать в завтрашнем движении - я вам это дозволяю". Одоевский вышел, а я не верил ушам своим, не мог понять, насмешка ли это надо мною или следствие их прежних отношений? Такого тона на Кавказе не принимал ни один генерал с Декабристами. Оказалось, что всё это произошло просто от рассеянности Раевского, которому показалось, что я именно прошу его позволения Одоевскому участвовать в движении. Так, по крайней мере, он меня уверял. Я побежал к князю Одоевскому и объяснил ему ошибку. Вероятно, я говорил не хладнокровно. Это его тронуло; мы обнялись, и он дал мне слово беречь свою жизнь. Это глупое недоразумение нас ещё более сблизило, и я с особенным удовольствием вспоминаю часы, проведенные в беседе с этою светлою, поэтическою и крайне симпатичною личностью. Этих часов было немного". Желание Одоевского исполнилось скоро, но не совсем так, как он надеялся. Умер он не на поле брани, а пал случайной жертвой изнурительной горячки, которая свирепствовала на восточном берегу Черного моря, в Лазаревском форту, где Одоевский жил на позициях. "Через месяц, когда мы были уже в Псезуапе, - продолжает Филипсон, - я должен был ехать с Раевским на пароходе по линии и зашел к Одоевскому проститься. Я нашел его на кровати, в лихорадочном жару. В отряде было множество больных лихорадкою; жара стояла тропическая. Одоевский приписывал свою болезнь тому, что накануне он начитался Шиллера в подлиннике на сквозном ветру чрез поднятые полы палатки". "5 августа, - по словам Розена, - Одоевский был у всенощной в полковой церкви. Товарищ его Зогорецкий встревожился, увидев лицо его необыкновенно раскрасневшимся, и считал это дурным признаком. На другой день, б августа, Одоевский слёг. В недостроенной казарме приготовили для него помещение в одной комнате: до этого пролежал он три дня в походной палатке, но не переставал быть веселым и разговорчивым и нисколько не сознавал опасности своего положения, читал импровизованные стихи насчет молодого неопытного лекаря.

В день Успения, 15 августа, в 3 часа пополудни, прислуга отлучилась; Зогорецкий остался один с больным, которому понадобилось присесть на кровать. Зогорецкий помог ему, придерживая его; вдруг он, как сноп, свалился на подушку, так что, при всей своей силе, Зогорецкий не мог удержать его; призвали лекаря и фельдшера; они решили, что больной скончался... Так отдал он Богу последний вздох беспредельной любви. Когда я возвратился из своей поездки, - рассказывает Филипсон, - недели через две, Одоевского уже не было, и я нашел только его могилу с большим деревянным крестом, выкрашенным красною масляною краскою. При последних его минутах был наш добрый Сальстет, которого покойный любил за его детскую доброту и искренность. Но для Одоевского ещё не всё кончилось смертью. Через час после его кончины Сальстет увидел, что у него на лбу выступил пот крупными каплями, а тело было совсем теплое. Все бросились за лекарями; их прибежало шесть или семь, но все меры к оживлению оказались бесполезными: смерть не отдала своей жертвы. Много друзей проводило покойного в его последнее жилище. Отряд ушёл, кончив укрепление, а зимой последнее было взято горцами. Когда в 1840 году мы снова заняли Псезуапе, я пошел навестить дорогую могилу. Она была разрыта горцами, и красный крест опрокинут в могилу. И костям бедного Одоевского не суждено было успокоиться в этой второй стране изгнания!" Правдивость этого рассказа подтверждена и Н.И. Лорером. "Болезнь Одоевского, - пишет он, - не уступала всем стараниям медиков. Раевский с первого дня его болезни предложил товарищам больного перенести его в одну из комнат в новоустроенном форте, и добрые люди на своих руках это сделали. Ему два раза пускали кровь, но надежды к спасению не было. Весь отряд и даже солдаты приходили справляться о его положении; а когда он скончался, то все штаб- и обер-офицеры отряда пришли в полной форме отдать ему последний долг с почестями, и даже солдаты нарядились в мундиры. Говорят, что когда Одоевский лежал уже на столе, на лице его вдруг выступил пот...
Все возымели ещё луч надежды, но скоро и он отлетел! До могилы его несли офицеры. За новопостроенным фортом, у самого обрыва Черного моря, одинокая могила с большим крестом; но и этот вещественный знак памяти недолго стоял над прахом того, кого все любили. Горцы сняли этот символ христианский. Касательно могилы Одоевского, - пишет Розен, - предание гласит, что между этими дикими горцами был начальником офицер, бывший прежде в русской службе и знавший лично Одоевского; он удержал неистовых врагов, которые почтили могилу Одоевского, когда услышали, чей прах в ней покоится".

Все, с кем случай его сталкивал, остались под обаянием его личности "красивой, кроткой, доброй и пылкой". "Кроме истории или повествования о великих событиях, - говорил один из его товарищей, всего ближе к нему стоявший, есть история сердца, достигающая широких размеров в самой тесной темнице, а сердце Одоевского было обильнейшим источником чистейшей любви; оттого он всегда и везде сохранял дух бодрый, веселый и снисходительный к слабостям своих ближних. Этот злополучный юноша скорее собою пожертвует другому, чем спасётся гибелью невинного", - говорил про него другой приятель, и не нашлось ни одного человека, который сказал бы про него дурное слово, кроме его самого: "Я от природы беспечен, немного ветрен и ленив", - говорил он своим судьям; и, действительно, помимо этих пригрешений, едва ли кто мог бы указать на иные в его характере. Был момент в его жизни, когда, под тяжестью обрушившейся, как ему казалось, непоправимой беды, он в полусознании бормотал бессвязные речи и в страхе был слишком откровенен, но кто решится осудить его за это? Надо простить этот невольный грех, тем более, что он вытек из одного лишь чистосердечия и сентиментальной доверчивости к начальству, в котором он видел прежде всего людей, а потом уже судей. Пусть был грех, но было и искупление. И в этом искуплении Одоевский проявил большую твердость духа...Но лучшим оправданием ему служит та теплота и нежность, какой он согревал всех, с кем делил чашу жизни. Он остался в памяти людей как поэтичный образ кроткого страдания, нежной дружбы и любви к людям. Таким перешёл он и в потомство, которое, как многие надеялись и хотели, должно было забыть его, но не забыло.

Еще при его жизни одна из его знакомых B.C. Миклашевич хотела спасти образ Одоевского от забвения и посвятила вымышленному описанию его жизни целый роман "Село Михайловское". Герой этого романа Александр Заринский, призванный спасать всех угнетённых, и есть наш скромный Александр Иванович. "Он был необыкновенно приятной наружности. Бел, нежен; выступающий на щеках его румянец, обнаруживая сильные чувства, часто нескромностью своей изменял его тайнам. Нос у него был довольно правильный; брови и ресницы почти черные; большие синие глаза, всегда несколько прищуренные, что придавало им очаровательную прелесть; улыбка на розовых устах, открывая прекрасные белые зубы, выражала презрение ко всему низкому. Кто не умел понять его Души, тот считал его гордецом и "философом", считал его даже опасным человеком, умеющим наизусть цитировать Вольтера. Но в Заринском, истинном рыцаре не было столько смирения, благочестия и доброты.
Он был ангел-хранитель и защитник простого народа; он защищал его в деревнях от помещиков, в судах от судей, в кабинете губернатора от чиновников, и народ боготворил его. Конечно, в награду за свои добродетели он получил нежную любящую супругу и все блага тихой счастливой семейной жизни". Роман "Село Михайловское или помещик XVIII столетия" был написан в 1828-1836 годах, но по цензурным условиям увидел свет лишь в 1866 году. Три главных действующих лица этого романа: Заринский, Ильменев и Рузин списаны -- как утверждают близкие знакомые автора с князя Одоевского, Рылеева и Грибоедова. Действие рассказа происходит в XVIII веке, в кругу старой помещичьей жизни и вертится главным образом вокруг разных любовных интриг, описанных и развитых в стиле старых романов "с приключениями". Автор подражал, очевидно, Вальтер Скотту, но не вполне удачно. Рассказ страшно растянут (4 тома) и полон совсем невероятных драматических положений. Роман имеет, впрочем, и свои достоинства (которые заставили Пушкина похвалить его, когда он прочел первые главы в рукописи). Несмотря на все невероятности интриги (даже мертвые воскресают), рассказ в некоторых своих частях правдив и реален. Хороши, например, описания быта духовенства высшего и низшего (в литературе 30-х годов нет этим описаниям параллели -- в чем их большая ценность) и очень правдивы рассказы о разных помещичьих насилиях над крестьянами (эти страницы и сделали невозможным появление романа в печати). Нужно отметить, что во всем ходе рассказа нет решительно ничего схожего с историей декабрьского восстания или с историей жизни того или другого декабриста.

Бедный Александр Иванович за свои добродетели вознаграждён в сей жизни не был, и портрет его в этом романе, конечно, сильно идеализирован. Но надобно было иметь много доброты и тепла в своей Душе, чтобы послужить оригиналом для столь рыцарски-благородного портрета. Лермонтов глубже проник в Душу Одоевского, когда писал:"К счастью, следы от дум Одоевского, вопреки его собственной воле, остались. Друзья не дали затеряться его стихотворениям, и в них сохранён для нас настоящий смысл его страдальческой жизни, - жизни в мечтах и в раздумье. Это была жизнь очень интимная, ряд бесед с самим собою, в которых воспоминания задвигали собой все надежды и упования, и раздумье брало верх над непосредственным ощущением действительности."

Современники ценили высоко поэтический отголосок этой интимной жизни. Товарищи считали Одоевского способным "свершить поэтический труд на славу России", они утверждали, что лира его "всегда была настроена, что он имел большое дарование и дар импровизации". Один из них говорил, что "Одоевский великий поэт и что если бы явлены были свету его многие тысячи стихов, то литература наша отвела бы ему место рядом с Пушкиным, Лермонтовым и другими первоклассными поэтами". В 1839 году графиня Ростопчина писала в одном частном письме В.Ф. Одоевскому: "Сюда на днях должен прибыть ваш двоюродный брат, и я горю нетерпением с ним познакомиться. В детстве моём семейство Ренкевичевых представляло мне его идеалом ума и души... Говорят, что он много написал в последние года и что дарование его обещает заменить Пушкина, и говорят это люди умные и дельные, могущие судить о поэзии". Но вернее, чем его поклонники, свои силы оценивал сам Александр Иванович. В Чите в 1827 году он отозвался на смерть Веневитинова таким глубоко прочувствованным стихотворением "Умирающий художник". В Веневитинове Одоевский отпевал самого себя :

Все впечатленья в звук и цвет
И слово стройное теснились;
И Музы юношей гордились
И говорили: "Он поэт!".
Но нет; едва лучи денницы
Моей коснулися зеницы,-
И свет во взорах потемнел;
Плод жизни свеян недоспелый!
Нет! Снов небесных кистью смелой
Одушевить я не успел;
Глас песни, мною недопетой
Не дозвучит в земных струнах,
И я -- в нетление одетый...
Её дослышу в небесах.
Но на земле, где чистый пламень
Огня Души я не излил,
Я умер весь... И грубый камень,
Обычный кров немых могил,
На череп мой остывший ляжет
И соплеменнику не скажет,
Что рано выпала из рук
Едва настроенная лира,
И не успел я в стройный звук
Излить красу и стройность мира.

И для него, которому перестала святить "денница жизни", которому "целый мир стал темницей", -- и ему продолжал светить тот внутренний свет, в котором и заключался весь смысл и все движение его земной жизни. Какой облик приняла духовная сторона этой жизни под лучами такого света -- нам покажут сейчас стихотворения, писанные им для себя, в свое утешение и свою защиту, а не для обороны чего-либо постороннего, хотя бы и столь дорогого писателю, как "самобытная" литература его родины. В одном стихотворении, посвященном памяти отлетевших от него милых образов, Одоевский очень картинно и верно назвал всю свою духовную жизнь "воспоминанием о красоте мира сквозь сон". Действительно, он жил только воспоминаниями, и в них ему всегда светила красота недоступного для него мира. Жизнь успела подарить Одоевскому только первую свою улыбку - именно в те ранние годы, когда человек смотрит на такую улыбку, как на залог грядущего долгого счастья, как на намек возможного в мире блаженства; и наш поэт, в силу особых условий его блестящей и счастливой юности, мог быть легче, чем кто-нибудь, прельщен таким ранним приветом жизни. Когда он готовился проверить её обещания, когда он ей задал первый серьезный вопрос и поставил первое свое требование - он, в один день и навсегда, потерял сразу всё, что люди теряют постепенно и к чему они, ввиду такой медленной утраты, становятся мало-помалу равнодушны. Одоевский очутился в совсем особом положении; он не знал медленного угасания надежд, не испытал, как одна за одной гаснут путеводные звезды, его сразу окутала тьма, и он продолжал любить, безумно любить жизнь, создавая в мечтах ее пленительный образ по тем мимолетным воспоминаниям, которые сохранил о ней. При всём печальном колорите его стихотворений, печальном потому, что правдивом, в его стихах нет и тени пессимизма. Как бы он ни скорбел о себе, он был далёк от всякой скорби о жизни; он приветствовал её где только мог, и каждый, самый мимолетный веселый луч её, случайно падавший в его темницу, он встречал с благодарностью и радостью. Эта весёлая благодарность была приветом той жизни, которая, с её светом и движением, как неизвестный заповедный рай, начиналась за оградой его собственного существования. Мир мечты не мог быть для Одоевского тем, чем он был для многих других, которые, идя свободно своей дорогой, пресытясь обманами жизни, говорили, что всё, кроме мечты, суета и разочарование, что красота и блаженство не в сближении с миром, а в отдалении от него, что счастье - в мечтах, а не на земле. Для Одоевского такое утешение в мечтах существовало лишь наполовину. Его мечта была лишь "воспоминанием о красоте жизни", которая не обманула его, не надоела ему, а наоборот, прельщала его. Мечта, поэтическое творчество и тот веселый "мир", красоту которого он силился припомнить, слились в его представлении в одно неразрывное целое. Одоевский верил, что если все материальные его связи с этим миром порваны, то всё-таки в его мечте осталась одна связь, неуловимо тонкая, но вместе с тем самая крепкая, которая пока цела и не даст ему погибнуть в одиночестве. Провожая последний "лучезарный хоровод блеснувших надежд", он молил эту воздушную деву-мечту запоздать своим отлетом; её одну, "неотлетного друга", просил он побыть с ним в залог того, что всякая мечта не есть случайное видение, что в ней дано общение с другими людьми, что она может присниться и другому и на ту же высоту вознести думы ближнего. "Последняя надежда", 1829, Е.А.Баратынскому:

Промелькнул за годом год,
И за цепью дней минувших
Улетел надежд блеснувших,
Лучезарный хоровод.
Лишь одна из дев воздушных
Запоздала. Сладкий взор,
Лёгкий шёпот уст послушных,
Твой небесный разговор
Внятны мне. Тебе охотно
Я вверяюсь всей Душой...
Тихо плавай надо мной,
Плавай, друг мой неотлётный!
Все исчезли. Ты одна
Наяву, во время сна,
Навеваешь утешенье.
Ты в залог осталась мне,
Заверяя, что оне
Не случайное виденье,
Что приснятся и другим
И зажгут Лучом своим
Дум Высоких Вдохновенье!

Мечта не как убежище для скорбящего и оскорбленного духа, а как живая связь с другими людьми - вот какой являлась Одоевскому эта фантазия, с которой большинство его современников любили встречаться не иначе как вдвоём, в тишине, в уединении и вдали от людей и по возможности о них не думая, написал однажды Одоевский. И за что же поэт так превозносил эту гостью? Не за то, что она ему давала забвение и под своим узорным покровом стремилась скрыть от него все мрачные стороны бытия, не за то, что она убаюкивала его мысль и смиряла тревогу сердца. Высшее проявление жизни, она учила его любить эту жизнь и чуять бесконечность Духа. "Поэзия", 1837-1839:

"Как я давно поэзию оставил!"
Я так её любил: я черпал в ней
Все радости, усладу скорбных дней,
Когда в снегах пустынных мир я славил,
Его красу и стройность вечных дел,
Дел, грядущих к Высшей Цели
На небе, где мне звёзды не яснели,
И на земле, где в узах я коснел...
Я тихо пел живому Солнцу,
И всей Душой Его благодарил,
Как ни темна была моя дорога,
Как ни терял я свежесть юных сил...
В поэзии, в глаголах Провиденья,
Всепреданный, искал я утешенья --
Живой воды источник я нашёл!
О, друг, со мной в печалях неразлучный,
Поэзия! Слети и мне повей
Опять твоим божественным дыханьем!
Мой верный друг! Когда одним страданьем
Я мерил дни, считал часы ночей --
Бывало, кто прижмётся к изголовью
И шепчет мне, целит меня любовью
И сладостью возвышенных речей?
Слетала ты, мой ангел-утешитель!
В свой тесный стих вдыхает жизнь и вечность,
Как само Солнце вдохнуло в этот свет,
В конечный мир всю Духа бесконечность.
Поэзию и пеньем птиц, и бурями воспеть?
То в радугу, то в молнию одеть,
И в цвет полей, и в звёздный хоровод,
В порывы туч, и в глубь бездонных вод,
Един на век и вечно разнозвучный?

Чем же был мил Одоевскому этот Свет, и о какой его красоте мог наш двадцатилетний узник вспомнить? Так мало было прожито, что само слово "воспоминание" звучит как-то странно; можно было бы подумать, что оно по ошибке поставлено вместо слова "надежда", если бы мы не знали, что для себя лично Одоевский навсегда от всяких надежд отказался. Но он, действительно, любил мир, и любил его не эгоистично, не для себя, и знал, за что любил. Его ровное и ясное миросозерцание опиралось и на общие размышления о красоте и цене жизни, и на память о тех ранних впечатлениях бытия, в которых для него было столько намёков на возможное в мире блаженство. Первое, что в глазах Одоевского придавало миру его высокую цену и что одевало его в особую красоту. Одоевский, как большинство людей его времени, был искренне верующим человеком. В каземате Петропавловской крепости в пасхальную ночь 1826 года он писал "Полночь":

Я, на коленях стоя, пел;
С любовью к небесам свободный взор летел...
И серафимов тьмы внезапно запылали
В надзвёздной вышине;
Их песни слышалися мне.
С их гласом все миры гармонию сливали.
Средь мрачных стен как Луч небесный падал,
И день, блестящий день сиял
Над сумраками ночи;
Стоял Он радостный средь волн небесных сил
И полные любви, божественные очи
На мир спасённый низводил.
И славу Вышнего, и на земле спасенье
Я тихим гласом воспевал,
И мой, мой также глас к Воскресшему взлетал:
Из гроба пел я воскресенье.

Говорил он, и весь земной путь, проходимый человечеством, был в его глазах таким благим путем к благой цели. Он, как сын своего поколения, воспитавшийся в эпоху религиозно-сентиментального просветления духа, верил в прогресс и в торжество "гуманизма". Сквозь туман веков ему было видимо это торжество, как видимы были и все трудности и опасности земной дороги. Человек все-таки смертный пришлец великого бессмертного мира, думал поэт. Не всё в этом мире создано для него и не всё создание его рук. "Элегия", 1830:

Но вечен род! Едва слетят
Потомков новых поколенья,
Иные звенья заменят
Из цепи выпавшие звенья;
Младенцы снова расцветут,
Вновь закипит младое племя,
И до могилы жизни бремя,
Как дар без цели донесут
И сбросят путники земные...
Без цели! Кто мне даст ответ?
Но в нас порывы есть святые,
И чувства жар и мыслей свет,
Высоких мыслей достоянье!
В лазурь небес восходит зданье:
Оно незримо, каждый день,
Трудами возрастает века;
И со ступени на ступень
Века возводят человека.

Кроме этой духовной красоты, поэт любил в мире и его красоту внешнюю. Это была его вторая любовь, живая и сильная в его поэтической душе. Много великолепных поэтических образов, взятых из жизни природы, рассыпал Одоевский в своих случайных стихотворениях. Он не мог пройти мимо этой внешней красоты, не почувствовав прилива любви к творенью.
Бога, которого Лермонтов вспоминал редко, и людей, о которых он вспоминал в большинстве случаев недружелюбно, Лермонтову оставалось говорить только о природе, и о мире дорогому его другу Одоевскому. У Одоевского была, впрочем, и еще одна привязанность, чисто земная.
Он был большим Патриотом. Судьба России были для него предметом особого культа. Он верил в Великое Призванье Своей Отчизны и мечтал об её Всеславянской Миссии. Патриотические думы Одоевского дошли до нас, конечно, в весьма неполном виде. В своих стихах он говорил о Родине часто, говорил возвышенно и хвалебно и в большинстве случаев без всякой тени критического отношения к её настоящему. Но такое критическое отношение не умирало в Душе Одоевского. Как бы молод он ни был, и как бы ни были шатки его политические взгляды, в основе своей его Патриотизм был далеко не из самодовольно-миролюбивых. Несмотря на то покаянное настроение, которое охватило поэта в тюрьме и выразилось, как мы помним, в полном отречении от всяких "заблуждений", Одоевский и в каземате ощущал иногда прилив боевого пыла и писал - "Сон поэта", 1836 :

Таится звук в безмолвной лире,
Как Искра в тёмных облаках;
И песнь, незнаемую в мире,
Я вылью в Огненных Словах.
В темнице есть певец народный;
Он не поёт для суеты:
Скрывает он Душой Свободной
Небес бессмертные черты;
Но похвалой не обольщённый,
Не ищет раннего венца.
Почтите сон его священный,
Как пред борьбою сон борца.

Мысли о Родине сохранили свой боевой характер и во второй год испытания. 1827. К числу боевых нужно отнести и стихотворение "При известии о польской революции". Оно было написано в 1831 году под свежим впечатлением июльского переворота. "Можно сказать наверное, рассказывает Д. Завалишин, что мрачное состояние духа имело бы очень вредное влияние на многих и дурные последствия при вступлении в такую мрачную жизнь, какова была в Петровском каземате сначала, если бы тут не подоспело кстати известие о Французской Революции, возбудившее надежды в другом отношении и увлекшее снова все мысли и желания в политическую и умственную сферу, чем и отвлекло нас от мрачного настоящего положения и не давало вполне предаваться ощущению тягости его. Полученные газеты изменили разом общее настроение. Всё оживилось интересом самих известий, независимо даже от неосновательных надежд, возбужденных у многих событиями в Европе. Все занялись чтением, пошли разговоры, суждения; даже на самого коменданта явно подействовали нежданные известия. Он впал в раздумье, что и отразилось на смягчении многих бесполезных строгостей".
Возможно, что известие о Французской Революции поэтически отозвалось в сердце Одоевского, который, при всём своём либерализме, был большим патриотом. Этими стихотворениями исчерпываются все политические мотивы в поэзии Одоевского. Воинствующий либерализм исчезает вместе с годами его молодости, уступая место уравновешенному и созерцательному взгляду на жизнь, смягчающему всякую резкость чувства. Ни от одного из тех гуманных убеждений, за которые пришлось пострадать, Одоевский не отрёкся, и только о способе проведения этих убеждений в жизнь он теперь хранил молчание. Оставляя за собой право критически относиться к некоторым сторонам русской жизни и, вероятно, критикуя их в частных беседах, поэт в своих стихах говорил лишь о тех явлениях русской действительности, которые не вызывали в нём иного чувства, кроме радости, и иных пожеланий, кроме самых восторженных. Вот почему в его стихах так часто превозносится внешний блеск Русской Державы и её международное призвание. Одоевский в данном случае не составлял исключения, так как в начале царствования Императора Николая I патриотическая восторженная речь о Могуществе России была обычным явлением в устах даже очень умных и осторожных людей. Военная слава России нашла себе в Одоевском певца очень искреннего, а под конец его жизни, когда он солдатом служил на Кавказе.

Подвиги старых князей киевских и новгородских, восхваление князей-собирателей земли русской, подвиг Ермака, гражданская доблесть Минина и Пожарского, затем Великий Пётр и его победы, затем Суворов, пылающая Москва и нашествие галлов, наконец, победы нашего оружия на востоке, "брак Русского Царства с Грузией", все эти кровавые страницы родной истории приходили часто на память нашему мирному поэту, и так же часто поэзия и вымысел занимали в его речах место исторической правде. Иногда, впрочем, он позволял себе помечтать и о грядущем. Таково, например, его стихотворение "Славянские девы". В образе дев рисуется Одоевскому вся Великая Славянская Семья. Быстры и нежны напевы дев ляшских, просты и дики песни дев сербских; дышат любовью и славой песни чешских дев; отчего же все эти девы не поют согласно песни минувших времен и не сольют всех своих голосов в единый голос? И отчего так грустны песни старшей русской дочери в Славянском Семействе, почему она проводит свои дни, как ночи, в тереме, почему заплаканы её очи? "Отчего ты не выйдешь в чистое поле, спрашивает поэт старшую сестру, отчего не разгуляешь своей грусти? Спеши в поле навстречу меньшим сёстрам, веди за собой их хоровод и, дружно сплетя свои руки с их руками, запой Песню Свободы!" "Славянские Девы":

Боже! Когда же сольются потоки
Рекою одной, как Источник один!
Да потёчет сей Поток-Исполин,
Ясный, как день, как Море - широк,
И, увлажая Пол-Мира собой,
Землю украсит Могучей Красой.

Ходили слухи, что Император, растроганный стихотворением, услышал просьбу Одоевского и разрешил ему перевод из Сибири на Кавказ. Заподозрить эти стихи в льстивой тенденции нет основания, да и написаны они к тому же с большой искренностью. Остается предположить, и в этом не будет никакой натяжки, что у Одоевского, как и у многих других его товарищей, очень скоро после катастрофы исчезло неприязненное чувство к тому лицу, которое их так жестоко покарало. И это понятно. Они были врагами не какого-либо лица, а известной системы, известного государственного порядка. Этот порядок не мог в их представлении соединяться с личностью молодого Императора Николая Павловича, которого они мало знали; они были свидетелями только единственного и притом самого тревожного дня его царствования; государственная тенденция этого нового царствования определилась позднее, в те годы, когда декабристы не имели уже возможности пристально следить за её развитием. Таким образом, они могли на первых порах лишь с известной натяжкой перенести свою нелюбовь к Императору Александру на его брата. Кроме того, при их религиозно-сентиментальном мировоззрении и при их житейской неопытности они могли питать надежду на то, что новое царствование не пожелает повторить или усугубить ошибок прошлого. Наконец, нельзя забывать и того, что известным залогом этой надежды им могли служить те частичные льготы, которыми правительство изредка смягчало непомерно тяжелые условия их жизни. В 1837 году наследник Александр Николаевич совершил своё путешествие по Сибири. Одоевский приветствовал наследника от имени забытой и в опале находящейся Сибири. Если в своих обращениях к Императору поэт держался патетически возвышенного тона, то в приветствиях его сыну он этот тон еще более повысил. Его стихи были торжественным гимном в честь гостя, которого Сибирь встречала как исполнителя своих заветных мечтаний о том, чтобы "пришел, наконец, владыко и извёл для Великого Света всех сидящих в узах темноты". Когда Одоевский писал эти строфы, предчувствовал ли он, какое в них заключалось пророчество? Угадывал ли он, что с именем юноши, приезд которого он благословлял, будет связана память о падении тех "уз темноты", за борьбу против которых погибал он и его товарищи? Во всяком случае, поэт был преисполнен чувств и надежд самых радостных. Что же дала ему жизнь, ему самому, как человеку, чтобы "воспоминание об её красоте" могло скрасить его настоящее? Отметим прежде всего, что вся личная жизнь поэта исчерпывалась, действительно, одними воспоминаниями, он был так молод :

Как недвижимы волны гор,
Обнявших тесно мой обзор
Непроницаемою гранью!
За ними - полный жизни мир,
А здесь я одинок и сир
Отдал всю жизнь воспоминанью

В "Послание к отцу", 1836, признавался он тому человеку, которого любил больше всего на свете. Стихи, в которых он вёл эти одинокие беседы со своим прошлым, должны были носить, конечно, характер самый интимный. Песнь Одоевского о своём прошлом была именно такой тихой песнью любви, при которой и певец, и то, к чему он обращался, принадлежали неразрывно друг другу и в своих беседах не желали иметь свидетелей. "Скромный, пустынный цвет, цветущий над могилой певца", вот как сам поэт называл эти свои заветные думы. Но хоть эти цветы и росли над могилой и говорили о смерти, в них тем не менее было затаено глубокое и сильное очарование жизнью. Само собою ясно, что о медленном увядании и смерти поэту приходилось думать и говорить очень часто. Ещё в Петропавловской тюрьме он написал "Дума узника", 1827 :
Как много сильных впечатлений
Ещё Душе недостает!
В тюрьме минула жизнь мгновений,
И медлен, и тяжёл полёт
Души моей необновлённой
Явлений новых красотой.
Однообразна жизнь моя,
Как океана бесконечность
Но он кипит и свою главу
Поднимет он на вызов бури,
Что отражает свет лазури
Бездонным сводом синевы,
Пылает в заревах, кровавый
Он брани пожирает след;
Шумит в ответ на громы славы
И клики радостных побед.
Но мысль моя едва живая
Течёт себе не отражая
Великих Мира Перемен.
Всё прежний мир она объемлет,
И за оградой душных стен
Востока узница не внемлет
Восторгам западных племен.

И чем ближе подходил поэт к 1839 году, последнему в его жизни, тем все явственнее слышался ему этот призыв смерти. Среди его стихотворений есть одно, очень сильное и мрачное, написанное неизвестно по какому случаю и обращенное к какому-то женскому образу, если под этим образом не разуметь Души самого поэта. Это очень яркое изображение предсмертной агонии :

Зачем ночная тишина
Не принесёт живительного сна
Тебе, страдалица младая?
Уже давно заснули небеса;
Как усыпительна их сонная краса
И дремлющих полей недвижимость ночная!
Спустился мирный сон, но сон не освежит
Тебя, страдалица младая!
Опять недуг порывом набежит,
И жизнь твоя, как лист пред бурей, задрожит.
Он жилы нежные, как струны напрягая,
Идёт, бежит, по ним ударит, и в ответ
Ты вся звучишь и страхом и страданьем,
Он жжёт тебя, мертвит своим дыханьем,
И по листу срывает жизни цвет...
И каждый миг усиливая муку,
Он в грудь впился, он царствует в тебе.
Ты вся изнемогла в мучительной борьбе;
На шею с трепетом ты наложила руку;
Ты вскрикнула, огнь брызнул из очей,
И на одре без радостных ночей
Привстала, бедная: в очах горит мученье,
Страдальческим огнём блестит безумный взор,
Блуждает жалобный и молит облегченья...
Ещё проходит миг; вновь тянутся мгновенья
И рвётся из груди чуть слышимый укор:
"Нет жалости у вас!
Постойте! вы так больно,
Так часто мучите меня,
Минуты нет покойной. Нет! Довольно
Страдала я в сей жизни; силы нет..."

Приведенные стихотворения говорят достаточно ясно о том, какое безотрадное настроение охватывало поэта всякий раз, когда он начинал размышлять о своем настоящем. Особенно печально был он настроен в самые последние годы своей жизни. Его предсмертная тоска всего яснее отразилась на его стихотворении "Моя Пери", которое он сочинил в Карагаче, в Грузии, в 1838 году, то есть за год до кончины. Это единственное из всех его произведений, в котором он изменил своей любви к людям и жизни, почувствовав полное свое одиночество и с радостью готов был променять земную жизнь на любую воздушную жизнь. В сборнике его стихотворений эти мрачные строки одни из самых грациозных :

Взгляни, утешь меня усладой мирных дум,
Степных небес заманчивая Пери;
Во мне грусть тихая сменила бурный шум,
Остался дым от пламенных поверий...
Теперь, топлю ли грусть в волнении людей,
Меня смешит их суетная радость;
Ищу я думою подёрнутых очей.
Люблю речей задумчивую сладость.
Меня тревожит смех дряхлеющих детей,
С усмешкою гляжу на них угрюмой;
Но жизнь моя цветет улыбкою твоей,
Твой ясный взор с моей сроднился думой.
О, Пери! Улети со мною в небеса
В твою отчизну, где всё негой веет,
Где тихо и светло, и времени коса
Пред цветом жизни цепенеет.
Как облако плывет в иной, прекрасный мир
И тает, просияв вечернею зарёю,
Так полечу и я, растаю весь в эфир
И обовью тебя воздушной пеленою.

Была и ещё область чувств и ощущений, куда поэт спасался всякий раз, когда тягота действительности давала себя слишком чувствовать. Это были его личные воспоминания. Они в нём были так свежи, что перед ними бледнело настоящее. Так много ценного, светлого и радостного было в этих воспоминаниях, что жизнь, которая хоть на мгновение могла дать человеку такую радость и такой свет, была в глазах поэта навсегда оправдана. Одоевскому даровано было радостное безоблачное утро, и мы знаем, как оно было согрето материнской любовью. Любовь к покойнице, столь рано отлетевшей, Одоевский сочетал со своей любовью к людям, "К отлетевшей", 1828 :

Тебя уж нет, но я тобою ещё дышу;
Туда, в лазурь, я за тобою спешу, спешу!
Когда же ласточкой взовьюсь я в тот лучший мир,
Растаю и с тобой сольюсь я в один эфир
Чтоб с неба пасть росой жемчужной,
Алмазом слёз на бедный мир,
Где крест я дружнос с тобою нёс.
Но на Земле, блеснув слезами, взовьюся вновь туда,
Где вечными зарями блестит любовь.

Такое же глубокое чувство питал он и к своему отцу, которого, к счастью для себя, пережил, хотя всего лишь несколькими месяцами. Трудно найти более нежное стихотворение, чем то, с каким он обращался к отцу в 1836 году. Он писал ему в "Послание к отцу", 1836 :

Всю жизнь, остаток прежних сил,
Теперь в одно я чувство слил,
В любовь к тебе, отец мой нежный,
Чьё сердце так ещё тепло,
Хотя печальное чело
Давно покрылось тучей снежной.
Проснётся ль тайный свод небес,
Заговорит ли дальний лес,
Иль золотой зашепчет колос --
В луне, в туманной выси гор
Всегда мне видится твой взор,
Везде мне слышится твой голос.
Когда ж об отчий твой порог
Пыль чуждую с иссохших ног
Стряхнёт твой первенец-изгнанник!
Войдёт - растает весь в любовь,
И небо в Душу примет вновь,
И на земле не будет странник?
Нет, не входить мне в отчий дом
И не молиться мне с отцом
Перед домашнею иконой;
Не утешать его седин,
Не быть мне от забот, кручин
Его младенца обороной!

В раздумье над своей судьбой Одоевский спрашивал однажды Провиденье,  "Элегия", 1830 :

Зачем земли он путник был,
И ангел смерти и забвенья,
Крылом сметая поколенья,
Его коснуться позабыл?
Зачем мучительною тайной
Непостижимый жизни путь
Волнует трепетную грудь?
Как званый гость, или случайный,
Пришёл он в этот чуждый мир,
Где скудно сердца наслажденье
И скорби с радостью смешенье
Томит как похоронный пир?

На этом похоронном пиру он имел, однако, друзей, которых любил искренно. Дружба, мы знаем, не изменяла ему ни разу во всю его жизнь. Он был любимцем своих товарищей, Вениамином в их семье; и сколько счастливых минут эта дружба принесла ему! Когда один из товарищей привёз ему привет от курганских ссыльных, он, чувствуя, какую волну до самозабвения радостных воспоминаний этот привет поднял в его сердце, писал им "А.М. Янушкевичу", 1836 :

Так путники идут на богомолье
Сквозь огненно-песчаный океан,
И пальмы тень, студёных вод приволье
Манят их в даль... лишь сладостный обман
Чарует их; но их бодреют силы,
И далее проходит караван,
Забыв про зной пылающей могилы.

Кажется, что и любовь, в тесном смысле этого слова, была одной из тех красот мира, которыми Одоевский успел насладиться. Нам, впрочем, ничего не известно об его сердечных привязанностях, но в двух стихотворениях есть несомненный их отблеск, есть намек на счастье, которое могло бы осуществиться, если бы поэт нечаянно не умер заживо. Оба стихотворения написаны в очень минорном тоне, но в этих грустных словах заключена радость очарованья,  "Мой непробудный сон", 1827 :

Ещё твой образ светлоокий
Стоит и дышит предо мной;
Как в Душу он запал глубоко!
Тревожу я её покой.
Я помню грустную разлуку:
Ты мне на мой далёкий путь,
Как старый друг, пожала руку
И мне сказала: "не забудь"!
Тебя я встретил на мгновенье,
На век расстался я с тобой!
И всё, как сон! Ужель виденье --
Мечта Души моей больной?
Но если только сновиденье
Играет бедною Душой,
Кто даст мне сон без пробужденья?
Нет, лучше смерть и образ твой!

Как носятся тучи за ветром осенним,
Я мыслью ношусь за тобою;
А встречусь: забьётся в груди ретивое,
Как лист запоздалый на ветке.
Хотел бы как небо в глубь синего моря
Смотреть и смотреть тебе в очи!
Приветливой речи, как песни родимой
В изгнанье хотел бы послушать:
Но света в пространстве падучей звездою
Мелькнешь, ненаглядная, мимо --
И снова не видно, и снова тоскую,
Усталой Душой сиротея.

Неужели каторги было недостаточно для того, чтобы отнять у этого человека всякую любовь к жизни и всякую охоту миролюбиво ею восхищаться, не мог навсегда оставить в сердце человека осадок горечи и злости, достаточный, чтобы вызвать в нём осуждение переживаемой жизни? А между тем пессимистический взгляд на жизнь, на судьбу человека и на его нравственную стоимость был чужд всем Декабристам, даже наиболее пострадавшим из них, конечно, за исключением тех, на которых несчастие так сильно подействовало, что их душевное равновесие было навсегда поколеблено. Как бы ни было тяжело их несчастие, они не переносили своей печали с почвы личных ощущений на почву историко-философских обобщений. Такая устойчивость в миросозерцании вытекала из непоколебимой веры в правоту тех основных гуманных взглядов и тех общественных идеалов, которые заставили их стать в ряды недовольных; и история оправдала эту веру тем, что в шестидесятых годах выполнила часть намеченной ими программы, а в наши дни обещает выполнить и остальную. Катастрофа 14 декабря была в их глазах крушением боевого плана, но не отрицанием самого мотива борьбы, и этот роковой день не отозвался в их сердце ни колебанием уверенности в правоте их убеждений, ни подрывом доверия к нравственным силам человека вообще. Писал Одоевский в одной из своих элегий "Элегия", 1830:

Кто был рождён для вдохновений
И мир в себе очаровал,
Но с юных лет пил желчь мучений
И в гробе заживо лежал;
Кто с детства ядом был облит холодным
И с разрушительной тоской
Ещё пылал огнём бесплодным
И порывался в мир Душой,
Но порывался из могилы...
Тот жил! Он духом был борец:
Он, искусив все жизни силы,
Стяжал страдальческий венец.

Сбросив бремя светских уз,
В крылатые часы отдохновенья,
С беспечностью любимца муз,
Питаю я огонь воображенья
Мечтами лестными, цветами заблужденья.
Мечтаю иногда, что я поэт,
И лавра требую за плод забавы,
И дерзостным орлом лечу, куда зовёт
Упрямая богиня славы:
Без заблужденья - счастья нет.
За мотыльком бежит дитя во след,
А я Душой парю за призраком волшебным,
Но вдруг существенность жезлом враждебным
Разрушила мечты, и я уж не поэт!
Я не поэт! И тщетные желанья
Дух юный отягчили мой!
Надежда робкая, грустны вспоминанья
Гостьми нежданными явились предо мной.


Александр Одоевский (ещё одна статья)

http://kirsanov.mybb.ru/viewtopic.php?id=884&p=2

Александр Одоевский родился 26 ноября 1802 в Перербурге, дом 40 Петроградской стороны, крестили 29 ноября 1802 (11.11.11); получил блестящее образование. Был окружён "целым полком" лучших учителей, свободно владел несколькими иностранными языками, любил литературу, математику, но учил её "не утруждая себя". Много занимался музыкой. Особое влияние в эти годы на него оказывала мать, Прасковья Александровна, оберегавшая своего любимого Сашу от тяжёлых сторон жизни. Она умерла рано 9 октября 1820 года, её смерть сын пережил тяжело:"Самая тонкая и лучшая струна лопнула в моём сердце." Позднее Александр в одном из писем будет сетовать:"Маман, которая дала мне примерное нравственное воспитание, столь долго держала меня вдали от всякого общения с внешним миром, что я, по прошествии 20 лет, ещё был совершенным ребёнком, с непростительной мягкостью характера". Как и все аристократы, науками Одоевский занимался дома во время зимних пребываний в Петербурге. На лето мать привозила Сашу в имение отца, Николаевское (Владимирская обл.). Мальчика воспитывал гувернёр-француз, хорошо помнящий Великую Французскую Революцию и много рассказывавший своему воспитаннику о ней. По, установивщейся для детей из знатных родов, традиции Одоевский ещё мальчиком двенадцати лет был зачислен на государственную службу канцеряристом в Кабинет Его Императорского Величества и начал получать чины, не утруждая себя исполнением обязанностей по службе, числился губернским секретарём, потом поступил на правах вольно-определяющегося унтер-офицером в одну из самых привелигированных частей руссой армии - лейб-гвардии Конный Полк. В 1821 году князь Одоевский был признан в дворянском достоинстве и вследствии повеления цесаревича Константина Павловича произведён в юнкеры... в 1822 - произведён в эстандарт-юнкеры, а в 1823- в корнеты.

В 1820 он пишет "Молитва русского крестьянина", его учитель Шопен перевёл её на французский и опубликовал в Париже в 1843 в статье о русской лтературе. В ней ярко выражены антикрепоснические мысли Одоевского, позволяющие судить о его мирровозрении. Стихотворение возникло в результате наблюдений за жизнью крестьян в имении отца и окружающих помещиков, а также влияния своего наставника француза-республиканца, речи которого юноша слушал с большим восторгом. Они встречали глубокое сочувствие в Душе этого пылкого, открытого и чистого человека. Когда Одоевский прочёл ему это стихотворение, тот заметил:"Это - не молитва, а плач русского мужика над своей горькой долюшкой. Да, ты прав мой юный республиканец, царь не услышит жалобы простых людей!" После смерти князя-отца Николаевское (Владимирская обл.) сгорело, липу огонь и время пощадили. Одоевский очень любил Николаевское. В минуты грусти и тоски, находясь в тюрьме Петровского завода, Александр написал стихотворение, о навеянном воспоминаниями, детстве:

Из детских всех воспоминаний одно во мне свежее всех;
Я в нём ищу в часы страданий Душе младенческих утех.
Я помню липу; нераздельно я с нею жил, и листьев шум
Мне веял песней колыбельной всей негой первых детских дум.

Юношеская восторженность, романтический склад характера зачастую мешали Одоевскому разобраться в жизни и в людях. Это вызывало озабоченность его друзей, это и привязывало друзей к нему. По воспоминаниям современников, Одоевский был высоким, стройным красивым юношей, с живым, открытым взглядом...он был общителен, мягок, сердечен и добр от природы. Даже враги вынуждены были признать эти  черты характера у Одоевского. Известно, что полиция, чтобы выявить настроения заключённых и установить их связи с внешним миром, внедрила в среду Декабристов, находящихся в Сибири, провокатора Медокса. Вот что он сообщил об Одоевском:"Одоевский - ангельской  доброты, учён, знает все главнейшие европейские языки, несмотря на богатство, он всегда в нужде, ибо со всеми делится до последнего."

С Д.В. Веневитиновым Одоевский первый и единственный раз встретился в 1824 году на балу у графа Апраксина. Веневитинов произвел на Одоевского глубокое впечатление своей "меланхолией, полной грусти улыбкой и иронией". Стихи Веневитинова Одоевский ценил высоко за их "глубокое чувство, столь редко встречающееся в русских стихотворениях". Вот это стихотворение, 1831 :

Недвижимы, как мертвые в гробах,
Невольно мы в болезненных сердцах
Хороним чувств привычные порывы;
Но их объял ещё не вечный сон,
Ещё струна издаст бывалый звон
Она дрожит - ещё мы живы!
Едва дошёл с далеких берегов
Небесный звук спадающих оков
И вздрогнули в сердцах живые струны --
Все чувства вдруг в созвучие слились...
Нет, струны в них ещё не порвались!
Ещё, друзья, мы сердцем юны!
И в ком оно от чувств не задрожит?
Вы слышите: на Висле брань кипит! --
Там с Русью лях воюет за свободу
И в шуме битв поёт за упокой
Несчастных жертв, проливших луч святой
В спасенье русскому народу.
Мы братья их! Святые имена
Ещё горят в душе: она полна
Их образов, и мыслей, и страданий.
В их имени таится чудный звук:
В нас будит он всю грусть минувших мук,
Всю цепь возвышенных мечтаний.
Нет, в нас еще не гаснут их мечты!
У нас в сердца их врезаны черты,
Как имена в надгробный камень.
Лишь вспыхнет жар во глубине сердец,
Пять жертв встают пред нами; как венец,
Вокруг них вьётся синий пламень...
Такой огонь пожжёт чело их палачей,
Когда пред суд властителя царей
И палачи и жертвы станут рядом...
Да будьте не судимы! А нас, мои друзья,
Пускай утешит мирная кутья
Своим таинственным обрядом. 


Полное собрание стихотворений князя А.И. Одоевского собрал барон А.Е. Розен, 1883. Огарёв и в стихах вспоминал своего друга (Одоевского):

"Кого я глубоко любил,
Он - муж по твёрдости и нежный как ребёнок,
Чей взор был милосерд и полон кротких сил,
Чей стих мне был как песнь серебрянная звонок,
В свои объятия меня он заключил,
И память мне хранит сердечное лобзанье,
Как брата старшего святое завещанье".

Эфирная поступь

Летом 1837 года по сибирскому тракту - с востока на запад, “из Азии в Европу” - Двигалась под охраною партия из семи декабристов. Путь же их лежал в “другую Азию”, то есть на Кавказ.  (Александр Сергеевич Пушкин, бывало, надписывал конверт - “Его благородию Льву Сергеевичу Пушкину в Азию”, и письмо находило его младшего брата, служившего в Кавказском корпусе). Итак, ехал тем летом на запад и юг Николай Лорер, бывший член Южного общества, арестованный 32-летним майором, а теперь определенный в 42-летние рядовые. Ехал Михаил Нарышкин, тремя годами младший Лорера, но двумя чинами старший (разумеется, в те давние годы): 30-летний рядовой-полковник; переводятся на Кавказ также сорокалетний Михаил Назимов (бывший гвардии штабс-капитан), Черкасов, Розен, прежде поручики. Жена Нарышкина, жена и дети Розена вернутся в родные края и уж там будут дожидаться своих солдат. Никто не проводит и не ждет Владимира Лихарева: в другой жизни блестящий 25-летний подпоручик имел жену, в тюрьме узнал о рождении сына; теперь же 37-летний солдат давно знает, что жена вышла за другого. Пройдет еще несколько лет, и за несколько минут до гибели в знаменитом сражении с горцами у речки Валерик, Лихарев покажет портрет оставившей его прекрасной молодой женщины - товарищу по оружию и ссылке Михаилу Лермонтову...Наконец, седьмой солдат Александр Иванович Одоевский, бывший конногвардейский корнет, бывший князь - Рюрикович (впрочем, лишившись княжеского титула, возможно ли перестать быть Рюриковичем?). На Кавказ - где, продержавшись несколько лет под пулями и лихорадкой, можно опять, лет в 40 - 45, получить первый офицерский чин, выйти в отставку и уехать - не в столицу, конечно, но хотя бы в имение, к родственникам и под надзор. Эти семеро (как и все другие декабристы, попадавшие на Кавказ), конечно, надеются на счастливый шанс, и кое-кому он достанется. Из оставшихся в Сибири некоторые им завидуют. Волконский, мы знаем, просился на Кавказ через старинного друга-сослуживца могущественного графа Воронцова. Царь отказал. Действительно, бывшего боевого генерала, князя - в рядовые: слишком соблазнительно и для тех солдат, что его помнят, и для тех офицеров, которым - “только бы досталось в генералы”. Не пустили Волконского; одновременно отказали в Кавказе и другому осужденному, совсем “другого чина и положения”. 27 апреля 1842 года шеф жандармов граф Бенкендорф отправляет на имя иркутского генерал-губернатора Руперта послание, которое дойдет до места в начале июня: “Государь-император по всеподданнейшему докладу поступившей ко мне просьбы от находящегося в Петровском заводе государственного преступника Мозалевского об определении его на службу в войска, на Кавказе расположенные, не изволил изъявить монаршего на сие соизволения”. Догадываемся, отчего: прапорщик Черниговского полка, посланный Сергеем Муравьевым-Апостолом, чтобы взбунтовать Киев, он конечно же встретит на Кавказе своих прежних солдат. Ведь большая часть старого Черниговского полка была туда отправлена. Ситуация - бывший офицер и его бывшие солдаты с оружием в руках - этого никак нельзя допустить! Мозалевский остается в Сибири, где вскоре умирает от болезней и тоски...Для справедливости напомним, однако, что просились на войну и выслугу далеко не все декабристы. Михаил Лунин, кто умел даже из Восточной Сибири свысока поглядывать на Зимний дворец, записал и распространил в ту пору резкие строки насчет некоторых из наших политических ссыльных, которые “изъявили желание служить в Кавказской армии, в надежде помириться с правительством”. Лунин предлагал для подготовки к солдатской жизни “поупражняться”, получая сотни палочных ударов. Кажется, эта ирония адресована прежде всего Александру Ивановичу (для друзей Саше, Сашеньке) Одоевскому. Его переводят на Кавказ отчасти потому, что написал однажды стихотворное письмо престарелому отцу, где были и горесть и раскаяние Одоевского "Отцу", Сибирь, село Елань, 14 апреля 1836 г. Так текли годы, и мысль о близкой смерти все настойчивее и настойчивее тревожила фантазию поэта. Одоевский писал отцу  :

"Меня чужбины вихрь умчал и бросил на девятый вал
Мой челн, скользивший без кормила...Очнулся я в степи глухой,
Где мне не кровною рукою, но вьюгой вырыта могила,
С тех пор, займется ли заря, молю я солнышко-царя
И нашу светлую царицу: меня, о солнце, воскреси
И дай мне на святой Руси увидеть хоть одну денницу!
Взнеси опять мой бедный чёлн, в игралище безумных волн, на океан твоей державы,
С небес мне Солнца Луч пролей и грешной юности моей не помяни ты в царстве славы!"

Есть легенда, что царь и Бенкендорф были растроганы. Куда важнее, однако, что в то же самое время попросил за родственника многосильный генерал Паскевич. И все же - не для кавказских пуль и лихорадки был рожден на свет Александр Одоевский (впрочем, и не для сибирской тоски).
13 и 14 декабря 1825 года Одоевский воскликнул и восклицанье сделалось знаменитым, попало в официальные документы, одних восхитив,  других возмутив, третьих растрогав. “Мы умрем! Ах как славно мы умрем!” - кричал Одоевский и, действительно ведь, “славно умерли”. Не себе одному, ведь пророчил юный князь: сам как раз остался в живых, но роковые слова уж вымолвил, самому себе - “мене, текел, фарес!" Пророчество поэта! Поэт - вот второй резон для особого беспокойства за Сашу, да поэт не простой - первый стихотворец каторги. В мемуарах разных Декабристов можно разглядеть ревностное пристрастие к Одоевскому: пускай Пушкин, Грибоедов, Лермонтов превосходят его талантом, но зато они не были на Сеннатской площади в Петербурге, на каторге в Сибири и смогут ли понять? Одоевского “Наш ответ” на Пушкинское послание “В Сибирь” уж десять лет как написан. Вернее - записан, выучен товарищами: сам же Александр Иванович,
35-летний поэт  Одоевский...почти не оставил нам собственноручных стихотворных страниц: привычки не имел, да и к чему? Однажды, на каторге, прочел по своим листкам целый курс лекций о российской словесности: потом оказалось - листки были чистые, ни строки...Но вот каторга сменилась поселением; окончились и годы поселения: Одоевский ехал на Кавказ. На пути, за несколько верст до Ставрополя, он и его товарищ М.А. Назимов, сидевший с ним в одной повозке, увидели стаю журавлей, летевших к югу. "Приветствуй их!" -- сказал Назимов своему товарищу, и Одоевский  тут же сочинит стихи, в которых опять прозвучало приветствие смерти, а Андрей Розен запишет "Экспромт", 1838  :

"Куда несётесь вы, крылатые странницы?
В страну ль, где на горах шумит лавровый лес,
Где реют радостно могучие орлицы
И тонут в синеве пылающих небес?
И мы на Юг! Туда, где яхонт неба рдеет
И где гнездо из роз себе природа вьёт, -
И нас, и нас далёкий путь влечёт;
Но Солнце там Души не отогреет,
И свежий мирт чела не обовьёт...
Пора отдать себя и смерти и забвенью?
Не тем ли, после бурь, нам будет смерть красна,
Что нас не севера угрюмая сосна,
А южный кипарис своей покроет тенью? -
И что не мёрзлый ров, не снеговой увал
Нас мирно встретит новосельем,
И кровью жаркою обрызганный чакал
Гостей бездомных прах разбросит по ущельям?

В 1837 в Казани князя Одоевского встретил 70летний старик князь-отец, выехавший ему навстречу. Сгорая весьма понятным нетерпением,  дряхлый князь не выдержал и, при входе своего сына, побежал к нему навстречу на лестницу; но тут силы ему изменили, и он, обнимая сына,  упал, увлекая и его с собой. Старика подняли, привели в чувство, и оба счастливца плакали и смеялись от избытка чувств. После первых  восторгов князь-отец заметил сыну:"Да ты, брат Саша, как-будто не с каторги, у тебя розы в щеках". И далее Лорер прибавил:
"...Александр Одоевский в 35 лет был красивейшим мужчиною, каких я когда-нибудь знал."
Пребывание Одоевского на Кавказе было недолгим. В августе 1839 года он умер от злокачественной малярии. Прошло почти 180 лет со дня его смерти, но, восстанавливая в памяти его короткую и яркую жизнь (всего 37 лет), поражаешься богатству его натуры, чистоте его Души и огромному Порыву, способного повести на подвиг. Так А.П. Беляев его описал: "Каким друзья знали Одоевского в тюрьме, таким точно он остался до конца: всегда или серьёзным, задумчивым, во что-то углублённым, или живой, весёлый, хохочущий до исступления."

Огарёв вспоминает как однажды они шли вместе по дорожке железноводского парка, и Одоевский начал читать свои стихи, навеянные чудесной ночью. "В голосе его была такая искренность, звучность, что его можно было заслушаться". Огарёв пишет, что это был тот самый Одоевский, добрый и обаятельный. "Он принадлежал к числу тех членов общества, которые шли на гибель сознательно, видя в этом первый, вслух заявленный, Протест России...Первое слово Гражданской Свободы". Одоевский произвёл сильное впечатление на Огарёва. Недаром он записал: "Встреча с Одоевским и декабристами возбудила все мои симпатии до состояния какой-то восторженности. Я стоял лицом к лицу с нашими мучениками, я - идущий по их дороге, я - обрекающий себя на ту же участь...это чувство меня не покидало". Встреча с Одоевским укрепила веру Огарёва в выборе этого пути, на который он встал. Он - один из прямых последователей первых революционеров России - Декабристов! После этой встречи Огарёв воскликнул:"Я слишком его люблю!" Под влиянием Одоевского Огарёв даже начал писать стихи, показал их Александру Одоевскому, который их высоко оценил.

Декабрист Андрей Розен, считавший Одоевского одним из добрейших, честнейших своих товарищей, оставил описание внешности и характера Одоевского:" В жизни его взгляд был открытый, живой, умный. Роста он был среднего, походка лёгкая, непринуждённая, голос приятный, речь живая, плавная, смех - звучный, весёлый, сердечный...человек, которого никакие житейские невзгоды не заставили усомниться в том, во что он верил; каторжник "со звонким детским смехом и живой речью", постоянно бодрый и весёлый, снисходительный к слабостям своих близких; его сердце было обильнейшим источником чистейшей любви; гражданин, страстно любящий свою Родину, свой народ и Свободу в высоком смысле общего блага и порядка". Розен заметил, что Лермонтов в своём стихотворении об Одоевском, превосходно изображает чистоту его Души,  спокойствие его духа и скорбь, но не о своих страданиях, а о страданиях Человека, лишённого Свободы и Счастья! Всегда беспечный, пишет он далее, всегда довольный и весёлый, как Истинный Русский Человек, он легко переносил свою участь, бывал самым приятным собеседником,  заставлял много смеяться других и сам "хохотал от всего сердца". “Дар Особой Любви к Людям”. “Чистая Любовь к Людям”. Таким он ему запомнился.

Александр Иванович Одоевский, кажется, был в особых отношениях с русским языком: ему с детства привычнее был французский...
Когда с ним пытались перестукиваться сквозь тюремные стены, он не мог понять и ответить по одной простой причине: он не знал русского алфавита. Но, может, оттого легче и находил неожиданные слова и сочетания; от, - как бы сказать? - недостаточной грамотности...
Нет, скорее от нерастраченного удивления перед родным языком. Поэт - со всеми неровностями, взлетами и спадами, с характером, столь  трудно определяемым, что специалисты, которые свою задачу видят именно в том, чтобы определять, много спорят и - огорчаются.

Наконец, слово друга-кузена Грибоедова, который за месяц до 14 декабря пишет об Одоевском близкому человеку Степану Бегичеву:“Поручаю его твоему дружескому расположению, как самого себя. Помнишь ли ты меня, каков я был до отъезда в Персию - таков он совершенно плюс  множество прекрасных качеств, которых я никогда не имел”. Грибоедов - “меланхолический характер, озлобленный ум” (А. Пушкин):
и вдруг такие слова...А три года спустя - последний Грибоедовский Крик за кузена Сашу (Одоевского). В письме начальнику, родственнику и  “благодетелю” влиятельному генералу Паскевичу, отправленном из Ирана за 57 дней до гибели, Грибоедов приписывает (после официальной части):
“Главное. Благодетель мой бесценный! Теперь без дальних предисловий просто бросаюсь к вам в ноги, и если бы с вами был вместе, сделал бы это, и осыпал бы руки ваши слезами... Помогите, выручите несчастного Александра Одоевского! Вспомните, на какую высокую ступень поставил вас Господь Бог. Конечно, вы это заслужили, но кто вам дал способы для таких заслуг? Тот самый, для которого избавление одного несчастного от гибели гораздо важнее грома побед, штурмов и всей нашей человеческой тревоги...Может ли вам государь отказать в помиловании двоюродного брата вашей жены, когда 20-летний преступник уже довольно понёс страдания за свою вину...Сделайте это добро единственное, и оно вам зачтётся у бога неизгладимыми чертами небесной его милости и покрова. Граф Иван Федорович (
Паскевич), не пренебрегите этими строками. Спасите страдальца!”
Все силы Души и пера автора “Горя от Ума” здесь пущены в ход; Александр Одоевский, 26-летний, назван 20-летним - не для обмана, а таким,  совсем юным, запомнил его Грибоедов. И главное - предчувствие, опасение, что если Сашеньку не вызволить, то непременно пропадёт.  Обостренные чувства одного поэта - накануне собственной погибели - в отношении другого, любимого...Грибоедов открывает список  замечательных людей, зачарованных Александром Одоевским. Не столько стихотворцем (они, хоть и ценили в нём поэтический дар, да сами лучше умели), сколько его Личностью, Душою. Грибоедов первый - запомним это. Но Александр Сергеевич Пушкин не дождался своего Сашу - отправился через Кавказ умирать, пока Одоевский находился (по собственным его словам) - “под небом гранитным, в каторжных норах...”.





Ответ Одоевского Пушкину на его "Во глубине Сибирских руд..." :

Струн вещих пламенные звуки
До слуха нашего дошли,
К мечам рванулись наши руки,
И - лишь оковы обрели.

Но будь спокоен и с цепями,
Своей судьбой гордимся мы,
И за затворами тюрьмы
В душе смеёмся над царями.

Наш скорбный труд не пропадёт,
Из искры возгорится пламя,
И просвещённый наш народ
Сберётся под святое знамя.

Мечи скуём мы из цепей
И пламя вновь зажжём свободы!
Она нагрянет на царей,
И радостно вздохнут народы!



Тюрьма сменилась каторгой, и мысль о настоящем стала ещё мрачнее. Одоевский узнал о смерти Грибоедова и написал "Дума на смерть А.С. Грибоедова", 1829 . Тегеранскую смерть Грибоедова Александр Одоевский оплакал в Чите - и первые строки тех стихов нельзя забыть, хоть раз прочитав:

"Где он? Где друг? Кого спросить?
Где дух?.. Где прах?.. - В краю далёком!"
О, дайте горьких слёз потоком
Его могилу оросить,
Её согреть моим дыханьем!
Я с ненасытимым страданьем
Вопьюсь очами в прах его,
Исполнюсь весь моей утратой
И горсть земли, с могилы взятой,
Прижму, как друга моего.
Как друга!.. Он смешался с нею,
И вся она родная мне.
Я там один с тоской моею,
В ненарушимой тишине,
Предамся всей порывной силе
Моей любви, любви святой
И приросту к его могиле,
Могилы памятник живой.
Но под иными небесами
Он и погиб, и погребён;
А я - в темнице! Из-за стен
Напрасно рвуся я мечтами:
Они меня не донесут,
И капли слёз с горячей вежды
К нему на дёрн не упадут,
Я в узах был; но нет надежды
Взглянуть на взор его очей.
Взглянуть, сжать руку, звук речей
Услышать на одно мгновенье...
Не изменилось заточенье;
Но от надежд, как от огня,
Остались только дым и тленье.
А он, огонь, уже давно
Всё жгёт, к чему ни прикоснётся;
Что год, что день, то связь порвётся;
И мне, мне даже не дано
В темнице призраки лелеять,
Забыться вмиг весёлым сном
И грусть сердечную развеять
Мечтанья радужным крылом.

Только после девятилетнего промедления Грибоедовское прошение нехотя уважено генералом Паскевичем. Сашу Одоевского отправляют, наконец, в края, в которые не следовало ехать - но как же не поехать? Призрак воли - и шанс увидеться с отцом. Те декабристы, кого в 1826-м везли в Сибирь с большим каторжным сроком, могли еще надеяться на будущие встречи с женами, детьми, братьями, сестрами - но не с родителями. Больше 20 лет дожидалась сыновей старуха Бестужева - и не дождалась. Потеряв одного сына в Южном восстании, другого на эшафоте, не дожил до возвращения третьего сенатор Иван Муравьев-Апостол. Екатерина Муравьева узнала о смерти в сибирской дали любимого сына Никиты и не сумела прибавить себе нескольких лет жизни, которых хватило бы для встречи с другим сыном, Александром. Сошли в могилу, не взглянув хоть раз на опальных детей, старики и старухи Пущины, Ивашевы, Беляевы. Трагические встречи на перекрестке старинных дорог, с малой вероятностью - свидеться вновь. Пушкин и Пущин в Михайловском; на глухой почтовой станции - Пушкин и Кюхельбекер, которого гонят, - “но куда же?”.

Друзья провожают Лунина на смерть, а он шутит: “Странно, в России все непременно при чем-либо или при ком-либо состоят...А я всегда при жандарме...”
Но тем летом 1837 года, с которого начался наш рассказ, едет навстречу сыну 70летний отставной генерал-майор князь Иван Сергеевич Одоевский. Александр Одоевский едет навстречу отцу...В Казани - несколько дней вместе: и еще разрешили отцу-генералу и сыну-солдату проехать несколько станций, несколько перегонов вместе, в сторону южную. Вот и вся встреча после двенадцати лет разлуки. Встреча, конечно, последняя. Старый генерал полюбил и всех товарищей сына. Через несколько недель напишет Назимову: “Служите ли вы все... в одном батальоне? И сообщите мне адрес ваш - словом прошу сообщить мне всё, что до вас касается, со дня расставания, столь убийственного для меня”. Одоевский, простившись со старым Одоевским, и уж не по Сибири, а через десять черноземных губерний едет к югу, в кавказскую жару 1837 года.

1837-й: Пушкина полгода как убили, а Дантес (убийца) как раз в один из летних дней 1837-го, на Баденском курорте (Германия), описывал Андрею Карамзину “со всеми подробностями свою несчастную историю и с жаром оправдывался”...
Александр Бестужев два месяца назад был убит близ мыса Адлер, Кавказкое побережье. Убит Бестужев - и фактически уже нет на Кавказе  Декабристов (не считая живущих на лечении, в отставке). А чуть севернее Адлера - Сочи: решается судьба Одоевского.

Два призыва

В 1825-26-м арестовали, напомним, 589 человек. Из них десять были доносчиками, которые могли выполнять свои обязанности, только играя роль заговорщиков. Остается 579. Половину (286 человек) отпустили, но все равно внесли в секретный Алфавит; с “преступниками” же обошлись так: 121 под суд; большую часть приговорили к Сибири. Лишь немногих - в дальние гарнизоны и на Кавказ. Многих же сочли виновными не слишком - и оттого суду не предавали, а распределили административно. В результате на Кавказ попало немало: одних солдатами - Берстель, Кожевников, Михаил Пущин, Коновницын, Петр Бестужев; других, сохраняя чин, - из петербургской гвардии против персов и турок (Бурцев, Вольховский). Прибавим сюда еще солдат Московского, Черниговского и других бунтовских частей - и увидим целый слой российских примечательных людей, отправившихся в 1826-м на юг не по своей воле. Это - Кавказские Декабристы, с которыми встречался Пушкин по дороге в Арзрум, а Грибоедов - по дороге в Персию (Иран). Многие из “замешанных (Декабристов)” сыграли выдающуюся роль в двух трудных кампаниях - персидской 1826-28-го и турецкой 1828 - 29-го, давая ценные советы или исправляя просчеты генерала Паскевича (за что главнокомандующий их заново невзлюбил).

Что стало с Кавказскими Декабристами “первого призыва”?


15 погибло от ран или болезней, более пятидесяти вернулись домой (многие под надзор). Так или иначе, а к середине 1830-х на Кавказе их почти не осталось. Никак не удостаивался выслуги за свою особую роль в событиях 14 декабря Александр Бестужев и тем приближался к другому финалу, обычному для подобной ситуации: к гибели - мыс Адлер...Да еще дослуживали в разных кавказских полках и ведомствах давно доставленные туда Валериан Голицын, Сергей Кривцов, Владимир Толстой, Николай Цебриков, Михаил Малютин. Меж тем времена переменились: прошли 1820-е, на исходе 30-е: 10-15 лет - это очень много, особенно в медленные эпохи ссылок, мучений, напрасных ожиданий. В 1826-29-х Николаевское правление только начиналось. Пушкин жил “в надежде славы и добра”.
Войны первых лет на Кавказе были популярны, даже у вчерашних декабристов - в защиту грузин, армян, греков от турок и персов...Труды казались ненапрасными. Надежды - на лучшее будущее, на близкие реформы, на скорую амнистию всех - и кавказских и сибирских товарищей, - надежды ещё не отцвели. В конце же 1830-х - надежд почти не оставалось. Стиль, курс Николаевского, Бенкендорфского правления выявился уже весьма отчетливо. Тогда (в 1826-29-м), можно сказать, “вся Россия” шла на Кавказ: сосланные в одних рядах с вольными. Бестужев с Пушкиным, Михаил Пущин с Денисом Давыдовым. Те, кто провели несколько лет в Грузии и Армении, у Тавриза и Арзрума, они не выпадали из главного русла российской жизни. Скорее наоборот: в ту пору на Кавказе был один из центров духовной жизни страны...Теперь же, близ 1840-го, история неожиданно устраивает здесь жестокий эксперимент, удивительнейшее столкновение российских времен и поколений.
Осенью 1837-го - как раз когда несколько декабристов заканчивали свой многонедельный путь из Сибири, - Кавказ был взбудоражен посещением царя. Злоупотребления обнаружились, наместник унижен, с одного флигель-адъютанта сорваны эполеты - все ждут худшего, а тут еще и новых государственных преступников везут почти что навстречу царскому кортежу. “Как нарочно, в эту самую ночь в Ставрополь должен был приехать государь. Наступила темная осенняя ночь, дождь лил ливмя, хотя на улице были зажжены плошки, заливаемые дождем, они трещали и гасли и доставляли более вони, чем света. Наконец около полуночи прискакал фельдъегерь, и послышалось отдаленное “ура”. Мы вышли на балкон; вдали, окруженная горящими (смоляными) факелами, двигалась темная масса.

Действительно в этой картине было что-то мрачное. “Господа! - закричал Одоевский.- Смотрите, ведь это похоже на похороны! Ах, если бы мы подоспели!..” И, выпивая залпом бокал, прокричали по-латыни... Сумасшедший! - сказали мы все, увлекая его в комнату.- Что вы делаете?! Ведь вас могут услыхать, и тогда беда! Обреченные на смерть тебя приветствуют, “Да погибнет!”
“У нас в России полиция ещё не училась по-латыни”, - отвечал он, добродушно смеясь”. (Записки Н.М. Сатина.) 

Громкий наезд Николая I на Кавказ совпадает по времени с удивительным, бесшумным явлением поэтов. Бродят по Кавказу 1837 года замечательные стихотворцы. Лермонтов - только что сосланный сюда за стихи "Смерть поэта”.

Александр Чавчавадзе - недавно вернувшийся на родной Кавказ из петербургской ссылки. Из ссылки пензенской вскоре приедет на время - к водам и друзьям - Николай Огарев. Николоз Бараташвили, доживающий свой двадцатый год из отпущенных судьбою 27. Александр Одоевский...
Их встречи неизбежны - но это только часть того исторического эксперимента, о котором ведём рассказ (рассказ А. И. Васильчикова).

“Не раз Назимов, очень любивший Лермонтова, приставал к нему, чтобы он объяснил ему, что такое современная молодёжь и её направления,
а Лермонтов, глумясь и пародируя салонных героев, утверждал, что “у нас нет никакого направления, мы просто собираемся, кутим, делаем карьеру, увлекаем женщин”, он напускал на себя la fanfaronade du vice (бахвальство порока) и тем сердил Назимова. Глебову не раз приходилось успокаивать расходившегося Декабриста, в то время как Лермонтов, схватив фуражку, с громким хохотом выбегал из комнаты и уходил на бульвар на уединенную прогулку, до которой он был охотник". Много лет спустя Назимов, уже 80-летний, расскажет биографу Лермонтова
П. А. Висковатову:“Лермонтов сначала часто захаживал к нам и охотно много говорил с нами о разных вопросах личного, социального и политического мировоззрения. Сознаюсь, мы плохо друг друга понимали. Передать теперь, через сорок лет, разговоры, которые вели мы, невозможно. Но нас поражала какая-то словно сбивчивость, неясность его воззрений. Он являлся подчас каким-то реалистом, прилеплённым к земле, без полёта, тогда как в поэзии он реял высоко на могучих своих крылах. Над некоторыми распоряжениями правительства, коим мы от души сочувствовали и о коих мы мечтали в нашей несчастной молодости, он глумился. Статьи журналов, особенно критические, которые являлись будто наследием лучших умов Европы и заживо задевали нас и вызывали восторги, что в России можно так писать, не возбуждали в нём удивления. Он или молчал на прямой запрос, или отделывался шуткой и сарказмом. Чем чаще мы виделись, тем менее, клеилась серьезная беседа. А в нём теплился огонёк оригинальной мысли - да, впрочем, и молод же он был ещё!” Декабрист Николай Лорер:
“С первого шага нашего знакомства Лермонтов мне не понравился. Я был всегда счастлив нападать на людей симпатичных, теплых, умевших во всех фазисах своей жизни сохранить благодатный пламень сердца, живое сочувствие ко всему высокому, прекрасному, а говоря с Лермонтовым, он показался мне холодным, желчным, раздражительным и ненавистником человеческого рода вообще, и я должен был показаться ему мягким добряком, ежели он заметил моё душевное спокойствие и забвение всех зол, мною претерпенных от правительства. До сих пор не могу отдать себе отчета, почему мне с ним было как-то неловко, и мы расстались вежливо, но холодно”. Мы вспомнили несколько эпизодов из ряда подобных; они случились, правда, не нашей осенью 1837-го, а чуть позже - но полагаем, что это не важно: социальная ситуация и в 37-м и в 40-м и в 41-м в общем одна и та же; одни и те же действующие лица. Вот они, те 40-летние рядовые Кавказского корпуса, которые полжизни назад были полковниками, майорами, гвардейскими поручиками, корнетами; и, если б не 14 декабря, сейчас стали б верно генералами и начальствовали над нынешними своими начальниками. Кавказские декабристы второго призыва. В отличие от первого, который сошел за несколько лет до того. Первые были признаны, как уже говорилось, не очень виновными...Вторые же, государственные преступники, некогда осужденные на каторгу, в сибирские снега. Около 15 лет они пробыли в крепостях, а затем - “на дне мешка”, в каторжных тюрьмах Забайкалья. Они, как мы знаем, прожили длинные годы в таких краях, куда почта от родных шла месяцами, куда быстрейший царский курьер попадал на 30-40-е сутки. Они были так далеки от родных мест, от столиц, от привычного образа жизни, культурного общества, что на 15 лет... отстали? Нет, не то! В следующем столетии литераторы-фантасты не раз заставят дальнюю космическую экспедицию вернуться на Землю, где время текло по-другому, нежели на часах ракеты, и все так изменилось, что возвратившиеся никого и ничего не узнают...Впрочем, в 1830-х подобное могло прийти в голову разве что кузену нашего Александра Ивановича Одоевского, известному литератору, музыканту, сказочнику, фантасту Владимиру Федоровичу Одоевскому...Так или иначе - но нечто в этом роде происходит с Декабристами второго призыва, которые после долголетнего перерыва встречают на Кавказе милых соотечественников - и вроде бы не узнают. “Приходилось успокаивать Декабристов, в то время как Лермонтов с громким хохотом выбегал...” Ах, как просто всё это объяснить - и как часто объясняют - тем, что прибывшие Декабристы были полны разных иллюзий, а Лермонтов нет; что они верили, чему верить “не следовало”, - а Лермонтов “не верил и был прав”...

Декабристы думали, что свергнув царя, они смогут создать Справедливую Республику. Это вроде как свергнув Путина можно создать справедливое государство. Святая Наивность! Это - Иллюзии
(несмотря на моё глубокое уважение перед  Декабристами)! И в том, и в другом случае за царями и за Путиным , во все времена всегда стояли Драконы и так , судя по всему, будет до последней минуты. ЛМ !

Как просто...Заметим, между прочим, что Декабристы пишут и рассказывают о Кавказских Спорах 1837- 1841-го годов много лет спустя - когда уж определилась посмертная судьба Лермонтова; и Лорер на “соседних страницах” своих мемуаров пишет о “славном поэте, который мог бы заменить нам отчасти покойного Пушкина”. Назимов же, одновременно с рассказом о размолвке с Лермонтовым, сообщает, что “в сарказмах его слышалась скорбь Души, возмущенной пошлостью современной ему великосветской жизни и страхом неизбежного влияния этой пошлости на прочие слои общества”. Как просто было бы старикам декабристам сгладить, улучшить задним числом свои отношения с великим поэтом. Они этого, однако, не делали - стоит ли это делать за них? В Кавказских Спорах сошлись поколения, исторически разные образы мыслей. Сорокалетние юноши, Декабристы, сохранились в сибирских снегах почти что 25-летними, какими были разжалованы, осуждены. Ну, разумеется, не следует понимать “сохранились” слишком буквально: физически, к примеру, уж никак не помолодели, а иные до 1840-х и не дожили. И все же Общий Дух остался от  1820-х. Это был Ответ, что ли, на ссылку, изгнание. Великий поэт их поколения написал (конечно, не думая о возможном разнообразии будущих толкований). "Мы ж утратим юность нашу только с жизнью дорогой"! Они никак не утрачивали юность - в стареющее время. И тут они встречают на пути Лермонтова - другого опального, ссыльного, да ещё и молодого “сынка”; и как не принять его за своего, как не обнять, не утешить и не утешиться? А натыкаются на неожиданную броню, на шипы...создаётся впечатление, будто первые встречи, разговоры с автором “Смерти Поэта” Лермонтовым вызывали у многих старичков раздражение, обиду. Иные так и отступали, не  пробившись сквозь броню и колючки. Они, старшие, толкуют ему нечто в духе: "Товарищ, верь! Да здравствуют музы, да здравствует Разум!"

Они выискивают в журналах живые свежие слова (и находят, между прочим, - его, лермонтовские). Они взволнованы слухами, смутными  известиями, будто Крестьян все-таки освобождают, хотят освободить - и ведь в самом деле заседали тайные комитеты, и даже освобождали Государственных Крестьян (но только не помещичьих, но только - не коренные реформы!). А Лермонтов им - можно вообразить, с какой  саркастической улыбкой, с какими скептическими, печоринскими жестами... Буквальных реплик не слышим, но знаем строки, которых не смог бы написать даже их Александр Сергеевич Пушкин - не смог, ибо не подозревал о существовании такого времени, таких чувств:

"Печально я гляжу на наше поколенье!
Его грядущее - иль пусто, иль темно.
Меж тем, под бременем познанья и сомненья,
В бездействии состарится оно.

Мечты поэзии, создания искусства. Восторгом сладостным наш ум не шевелят...
Мы жадно бережём в груди остаток чувства: зарытый скупостью как бесполезный клад.
И ненавидим мы, и любим мы случайно, ничем не жертвуя: ни злобе, ни любви,
И царствует в Душе какой-то холод тайный, когда Огонь Кипит в Крови.

Но вот настал миг прямого сопоставления младых старцев и стареющих юнцов, - и нет у Лермонтова умиления пред отцами:

"И предков скучны нам роскошные забавы, их добросовестный, ребяческий разврат,
И к гробу мы спешим без счастья и без славы, глядя насмешливо назад."

“Глядя насмешливо назад” - вот что обижало, бесило тех, кто не склонен был насмехаться над прошедшим. Но последнее восьмистишье, самое безнадёжное, выдает и то, в чём одном могут сойтись 40-летние солдаты с 25-летним корнетом (Лермонтовым):

"Толпой угрюмою и скоро позабытой над миром мы пройдём без шума и следа,
Не бросивши векам ни мысли плодовитой, ни гением начатого труда.
И прах наш, строгостью судьи и гражданина, потомок оскорбит презрительным стихом,
Насмешкой горькою обманутого сына над промотавшимся отцом."

Это слова-знаки тех времен, когда молодые были в самом деле молоды, когда они били Наполеона и шли на Сенатскую, когда сочиняли Пушкин и Грибоедов, веселились Лунин и Денис Давыдов, погибали Багратион и Рылеев. “Людям двадцатых годов досталась тяжелая смерть, потому что век умер раньше их” (Тынянов). Много лет спустя Достоевский заметит: “В злобе, разумеется, выходил прогресс против Лунина, даже против Лермонтова”. Лунин - это из декабристов, из “двадцатых”; что Лермонтов их злее, не обсуждается. И коли так, то на лермонтовском Кавказе конфликт двух благородных сторон был неизбежен; без него, скажем откровенно, русский мир близ 1840 года представлялся бы несколько однотонным, даже скучным - и главное, ненастоящим. Положительные герои, добрые люди между тем довольно часто крепко, и “по делу”, злились друг на друга; и тогда нелестно аттестуют великого поэта славные Декабристы; и тогда готов взяться за пистолет от иронического лермонтовского тона один из отцов, Руфин Дорохов.
“Лермонтов принадлежал к людям, которые не только не нравятся с первого раза, но даже на первое свидание поселяют против себя довольно сильное предубеждение. Было мног причин, по которым и мне он не полюбился с первого разу.... Его холодное обращение казалось мне надменностью, а связи его с начальствующими лицами и со всеми, что терлось около штабов, чуть не заставили меня считать его за столичную выскочку. Да и физиономия его мне не была по вкусу, - впоследствии сам Лермонтов иногда смеялся над нею и говорил, что судьба, будто на смех, послала ему общую армейскую наружность. На каком-то увеселительном вечере мы чуть с ним не посчитались очень крупно ...Мало-помалу неприятное впечатление, им на меня произведенное, стало изглаживаться ...
В одной из экспедиций, куда пошли мы с ним вместе, случай сблизил нас окончательно; обоих нас татары чуть не изрубили, и только неожиданная выручка спасла нас. В походе Лермонтов был совсем другим человеком против того, чем казался в крепости или на водах, при скуке и безделье” - (запись А. В. Дружинина).
Как видно, те, кто сумел все же пробить лермонтовскую броню, не испугаться шипов, - те обретали необыкновенного Лермонтова, попадая в мир прекрасный и непривычный. Но, чтобы суметь, чтобы найти общий язык с гениальным современником - “посланцам из прошлого”, декабристам, тоже был необходим особенный талант. Особенный талант оказался у Александра Одоевского. В октябре 1837 года он, вместе с Лермонтовым, выехал из Ставрополя в Тифлис, где обоим назначено служить в Нижегородском драгунском полку. Корнет Михаил Лермонтов, разжалованный из гвардии. Рядовой, государственный преступник, разжалованный из гвардейских корнетов Александр Одоевский. В те дни, когда они отправились через хребет, Лермонтов уже был прощён: царю на обратном пути с Кавказа доказали, что несколько месяцев гауптвахты и ссылки вполне достаточны за “Смерть поэта". Однако известие о прощении не скоро движется сквозь строй писарей, чредою канцелярий - из Петербурга в Грузию. Собственно говоря, вся дружба двух поэтов укладывается в бюрократический период обращения одной бумаги. Бумага придёт - навсегда расстанутся. Один месяц.
Александр Одоевский родился в ноябре 1802-го, Михаил Лермонтов в октябре 1814-го. В те дни, когда князь-корнет восклицал: “Ах, как славно мы умрём!” - Лермонтов был примерно таким, как Одоевский в день его рождения: зимой 1825-го, в Тарханах, под присмотром бабушки ходил “в зеленой курточке и делал в оттепель из снега человеческие фигуры в колоссальном виде” (воспоминания кузена Шан-Гирея). Одоевский из того поколения, Лермонтов из этого. “Ах, как славно мы умрем!” - фраза из того мира: лермонтовское время не склонно вдохновляться даже собственной гибелью; если же подобные чувства нахлынут, то будут утаены от ближних и друзей. Через две сотни страниц - другое стихотворение, тоже подписанное “М. Лермонтов” - “Памяти А. И. О".

"Терек воет, дик и злобен, меж утёсистых громад,
Буре плач его подобен, слёзы брызгами летят."

Угадать, кто такой А. И. О., было нетрудно, и все, кому было интересно, угадали (Одоевский). Тут была смелость. Несколькими месяцами ранее управляющий III отделением Мордвинов, как известно, лишился места за то, что проглядел портрет писателя-декабриста Александра Бестужева (Марлинского) в сборнике “100 Русских Литераторов”. Таких людей строжайше запрещено поминать, вспоминать.
И вот - “Памяти А. И. О.”. Впрочем, той зимою с 1839-го на 40-й Михаил Юрьевич Лермонтов вообще дерзко играл с судьбою. В день рождения царя, 6 декабря, его произвели в поручики; но именно в эти дни и недели собирался “кружок шестнадцати” - молодые люди, среди которых Лермонтов был одним из лидеров, и “каждую ночь, возвращаясь из театра или бала, они собирались то у одного, то у другого. Там после скромного ужина, куря свои сигары, они рассказывали друг другу о событиях дня, болтали обо всем и всё обсуждали с полнейшей непринужденностью и свободою, как будто бы III Отделения собственной его Императорского Величества Канцелярии вовсе не существовало: до того они были уверены в скромности всех членов общества” (из воспоминаний члена кружка К. Браницкого).
Великий князь Михаил Павлович (один из главнейших начальников Лермонтова), кое-что зная и о многом догадываясь, грозит, что “разорит это гнездо” (т. е. укротит гусарские вольности и дерзости). А Лермонтов тогда же переписывает и посылает Александру Тургеневу (и, верно, не ему одному!) автокопию “Смерти Поэта”. И сын французского посла Барант близ нового 1840 года уж интересуется - “правда ли, что Лермонтов в известной строфе стихотворения “Смерть поэта” бранит французов вообще или только одного убийцу Пушкина  Дантеса?”. Дело идет к дуэли, за которую  Лермонтова сошлют снова. Формально. А фактически - приблизительно в эту пору (как доказал И. Л. Андроников) поэт-поручик, подозрительный своими политическими воззрениями, умудряется ещё сделаться личным врагом Николая I: кружок шестнадцати, между прочим, спасает благородную девицу от царского вожделения - её быстро выдают замуж накануне пожалования во фрейлины-любовницы. Личная вражда царя - это куда страшнее преследования только за общественные взгляды! И вот - среди этого всего - “Памяти А. И. О.”. Мы медленно пройдем по 65 строкам этих чудных воспоминаний; по стихотворению слишком известному, чтобы не быть ещё и таинственным. М. Ю. Лермонтов - Памяти А.И. Одоевскому, 1839г. :

"Я знал его: мы странствовали с ним
В горах Востока, и тоску изгнанья
Делили дружно; но к полям родным
Вернулся я, и время испытанья
Промчалося законной чередой,
А он не дождался минуты сладкой:
Под бедною походною палаткой
Болезнь его сразила, и с собой
В могилу он унёс летучий рой
Ещё незрелых, смутных вдохновений,
Обманутых надежд и горьких сожалений!
Он был рождён для них, для тех надежд,
Поэзии и счастья...Но, безумный,
Из детских вырвался одежд
И сердце бросил в море жизни шумной,
И свет не пощадил - и бог не спас!
Но до конца среди волнений трудных,
В толпе людской и средь пустынь безлюдных
В нём тихий пламень чувства не угас:
Он сохранил и блеск лазурных глаз,
И звонкий детский смех, и речь живую,
И веру гордую в людей и жизнь иную.
Но он погиб далёко от друзей...
Мир сердцу твоему, мой милый Саша!
Покрытое землёй чужих полей,
Пусть тихо спит оно, как дружба наша
В немом кладбище памяти моей!
Ты умер, как и многие, без шума,
Но с твёрдостью. Таинственная дума
Ещё блуждала на челе твоём,
Когда глаза закрылись вечным сном;
И то, что ты сказал перед кончиной,
Из слушавших тебя не понял ни единый...
И было ль то привет стране родной,
Названье ли оставленного друга,
Или тоска по жизни молодой,
Иль просто крик последнего недуга,
Кто скажет нам? Твоих последних слов
Глубокое и горькое значенье
Потеряно. Дела твои и мненья,
И думы - всё исчезло без следов,
Как лёгкий пар вечерних облаков:
Едва блеснут, их ветер вновь уносит -
Куда они? Зачем? Откуда? Кто их спросит...
И после их на небе нет следа,
Как от любви ребёнка безнадёжной,
Как от мечты, которой никогда
Он не вверял заботам дружбы нежной...
Что за нужда? Пускай забудет свет (светское общество)
Столь чуждое ему существование:
Зачем тебе венцы его вниманья
И терния пустых его бесед?
Ты не служил ему. Ты с юных лет
Коварные его отвергнул цепи:
Любил ты моря шум, молчанье синей степи
И мрачных гор зубчатые хребты...
И вкруг твоей могилы неизвестной,
Всё, чем при жизни радовался ты,
Судьба соединила так чудесно:
Немая степь синеет и венцом
Серебрянный Кавказ её объемлет;
Над морем он, нахмурясь, тихо дремлет,
Как великан, склонившись над щитом,
Рассаказам волн кочующих внимая,
А Море Чёрное шумит не умолкая!"

Тоска изгнания: Лермонтов, возвратившись, скажет - “из теплых и чужих сторон”. И двух лет не прожил Одоевский на Кавказе после расставания с Лермонтовым: сперва в Тифлисе, потом - в походе, в Ставрополе, опять в походе. Летом 1839-го оказался на гиблом, жарком берегу в Субаши  близ Сочи. Сохранилось несколько рассказов очевидцев (или тех, кто их расспросил), и эти рассказы быстро, как всякая дурная весть, разлетелись по Кавказу, по России, попали в столицу - к Лермонтову. Рассказы - что Одоевский был постоянно весел, улыбался; что устал; что был потрясён известием о смерти своего отца и новой горечью воспоминаний о последнем их прощании на перегонах близ Казани. Из воспоминаний и писем друзей видно, что жить Александр Иванович Одоевский больше не хотел - устал, но улыбался...Поэтому, когда предложили желающим сесть на корабль и уехать на другой участок Кавказской линии, солдат Одоевский решительно воспротивился, впрочем, заметив :
“Мы остаёмся в жертву горячке”, а когда заболел, всё шутил над молодым, неопытным лекарем Сольететом:

Сказал поэт: во цвете лет
Адъюнктом станет Сольетет,
Тогда к нему я обращусь...

“Одоевский приписывал свою болезнь тому, что накануне он начитался Шиллера в подлиннике на сквозном ветру через поднятые полы  палатки”. “Под бедною походною палаткой” - Лермонтов точно знает. Смерть больного Одоевского была всё же столь внезапной, что  товарищам некоторое время казалось (несмотря на все признаки), будто он жив и вот-вот очнётся...На могиле поставили большой деревянный крест. После одного нападения горцев крест пропал. Говорили, что они разорили и разбросали русские могилы. По легенде же, среди горцев был беглый русский офицер, который сумел объяснить, кто здесь покоится, - и телу страдальца были отданы новые почести.

Лермонтов же с Одоевским, осенью 1837-го, странствовал: “делили дружно”, и говорили, говорили о Душе и о стихах. Не забудем, что Лермонтов ещё не написал своих главных сочинений, они оба не знали (разве что смутно предчувствовали) свою судьбу и человеческую, и литературную.  Одоевский читал стихи (он это делал легко и охотно) “смутный рой рассеянных, незрелых вдохновений”; впрочем, тогда же и о себе самом заметит - “мой недоцветший гений”. Вообще на поэзию, её общественную роль Лермонтов смотрел во многом иначе, более скептически:
да, он знает, что иногда стих “звучал как колокол на башне вечевой”, но не в “наш век изнеженный...”. Но при всём, при том, Лермонтов очень  чувствует в Одоевском собрата: то, что выражалось рассказами, стихами, улыбкою Одоевского, личность собеседника: всё это Лермонтова трогало и удивляло. Смерть поэта Пушкина, смерть поэта Одоевского...Укор невежд, укор людей. Души высокой не печалит...Лермонтов не мог, и не хотел верить в Высшие Силы, в Высшее, Потустороннее Начало, как его собеседник Одоевский, но в поэме “Сашка” (писанной примерно тогда же, как и “Памяти А. И. О.”) ещё раз вызовет дух умершего, жалея его и себе пророча:

И мир твоим костям? Они сгниют,
Покрытые одеждою военной...
И сумрачен и тесен твой приют,
И ты забыт, как часовой бессменный.
Но что же делать? - Жди, авось придут,
Быть может, кто-нибудь из прежних братий.
Как знать? - земля до молодых объятий
Охотница... Ответствуй мне, певец,
Куда умчался ты?.. Какой венец
На голове твоей? И все ль, как прежде.
Ты любишь нас и веруешь надежде?

Блеск лазурных глаз, вера гордая в людей и жизнь иную; И ненавидим мы и любим мы случайно...Недаром так много, неожиданно много, в разных лермонтовских стихах - о детях, о смехе ребёнка (влияние Одоевского). О прекрасном мире детства, откуда он сам ушёл, но завидует тем, кто хоть часть его сохранил (как Одоевский).
"Со святыней зло во мне боролось, я удержал святыни голос"...Лермонтов будто готов, вслед за Грибоедовым, повторять, что Саша Одоевский - это "каков я был прежде". Только Грибоедов был нa 7 (по другим данным - на 12) лет старше, а Лермонтов - на 12 лет моложе Одоевского. 

Лермонтов старше эпохою, а не возрастом. Но - невольно иль вольно - он увлечён Призраком Иной Жизни. Лермонтовская броня пробита; каждая строка о Саше кончается мыслью о себе, тоже рождённом для "них, для тех надежд, поэзии и счастья...".


Михаи́л Ю́рьевич Ле́рмонтов




Videos :
Михаил Лермонтов. Подробности жизни и смерти на дуэли. 200 летие великого поэта России. Фильм.
https://www.youtube.com/watch?v=swMl7mg5LIM

Биография Лермонтова
https://www.youtube.com/watch?v=BSTPi3GimOg

Биография М. Ю. Лермонтова (1814-1841)
https://www.youtube.com/watch?v=kcKAkx7ACk0

https://ru.wikipedia.org/wiki/

3 октября 1814, Москва — 15 июля 1841, Пятигорск — русский поэт, прозаик, драматург, художник. Творчество Лермонтова, в котором сочетаются гражданские, философские и личные мотивы, отвечавшие насущным потребностям духовной жизни русского общества, ознаменовало собой новый расцвет русской литературы и оказало большое влияние на виднейших русских писателей и поэтов XIX и XX веков. Произведения Лермонтова получили большой отклик в живописи, театре, кинематографе. Его стихи стали подлинным кладезем для оперного, симфонического и романсового творчества. Многие из них стали народными песнями. Род Лермонтовых происходил из Шотландии и восходил к полумифическому барду-пророку Томасу Лермонту. В 1613 году один из представителей этого рода, поручик польской армии Георг (Джордж) Лермонт (около 1596—1633 или 1634), был взят в плен войсками князя Дмитрия Пожарского при капитуляции польско-литовского гарнизона крепости Белая и в числе прочих так называемых «бельских немцев» поступил на службу к царю Михаилу Фёдоровичу. Лермонт перешёл в православие и стал, под именем Юрия Андреевича, родоначальником русской дворянской фамилии Лермонтовых[9]. В чине ротмистра русского рейтарского строя он погиб при осаде Смоленска. Прадед поэта, Юрий Петрович Лермонтов, закончил шляхетский кадетский корпус. Род Лермонтовых являлся состоятельным; но впоследствии пришел в упадок. Отец поэта, также Юрий Петрович Лермонтов (1787—1831), перед женитьбой на его матери, Марии Михайловне Арсеньевой, вышел в отставку в чине пехотного капитана. По воспоминаниям, собранным чембарским краеведом П. К. Шугаевым (1855—1917), он «был среднего роста, редкий красавец и прекрасно сложён; в общем, его можно назвать в полном смысле слова изящным мужчиной; он был добр, но ужасно вспыльчив». У Юрия Петровича были сёстры, родные тетки поэта, проживавшие в Москве. Дед поэта по материнской линии, Михаил Васильевич Арсеньев (8.11.1768 — 2.1.1810), отставной гвардии поручик, женился в конце 1794 или начале 1795 года в Москве на Елизавете Алексеевне Столыпиной (1773—1845), после чего купил «почти за бесценок» у И. А. Нарышкина в Чембарском уезде Пензенской губернии село Тарханы, где прошли детские годы М. Ю. Лермонтова.

Тарханы было основано в XVIII веке И. А. Нарышкиным, переселившим туда крепостных из числа фанатичных раскольников, а также «воров и головорезов» из своих московских и владимирских вотчин. Во время пугачёвского восстания в село заходили отряды мятежников.

 Предусмотрительный староста села заранее сумел ублаготворить всех недовольных, раздав крестьянам почти весь барский хлеб, поэтому не был повешен. М. В. Арсеньев «был среднего роста, красавец, статный собой, крепкого телосложения; он происходил из хорошей старинной дворянской фамилии». Любил устраивать разные развлечения и отличался некоторой эксцентричностью: выписал себе в имение из Москвы карлика. Елизавета Алексеевна, бабушка поэта, была «не особенно красива, высокого роста, сурова и до некоторой степени неуклюжа». Обладала недюжинным умом, силой воли и деловой хваткой. Происходила из знаменитого рода Столыпиных. Её отец, Алексей Емельянович Столыпин, несколько лет избирался Пензенским губернским предводителем дворянства. В его семье было 11 детей; Елизавета Алексеевна была первым ребёнком. Один из её родных братьев, Александр, служил адъютантом Суворова, двое других — Николай и Дмитрий — вышли в генералы; один стал сенатором и дружил со Сперанским, двое избирались предводителями губернского дворянства в Саратове и Пензе. Одна из её сестёр была замужем за московским вице-губернатором, другая — за генералом. После рождения 17 (28) марта 1795 года единственной дочери, Марии, Елизавета Алексеевна заболела женской болезнью. Вследствие этого Михаил Васильевич сошёлся с соседкой по имению, помещицей Мансырёвой, муж которой длительное время находился за границей в действующей армии. 2 (14) января 1810 года, узнав во время рождественской ёлки, устроенной им для дочери, о возвращении мужа Мансырёвой домой, Михаил Васильевич принял яд. Елизавета Алексеевна, заявив: «собаке собачья смерть», вместе с дочерью на время похорон уехала в Пензу. Михаил Васильевич был похоронен в семейном склепе в Тарханах. Елизавета Алексеевна стала сама управлять своим имением. Крепостных, которых у неё было около 600 душ, держала в строгости — хотя, в отличие от других помещиков, никогда не применяла к ним телесных наказаний. Самым строгим наказанием у неё было выбрить половину головы у провинившегося мужика, или отрезать косу у крепостной. Поместье Юрия Петровича Лермонтова — Кропотовка, Ефремовского уезда Тульской губернии (в настоящее время село Кропотово-Лермонтово Становлянского района Липецкой области) — находилось по соседству с селом Васильевским, принадлежавшим роду Арсеньевых. Замуж за Юрия Петровича Марья Михайловна вышла, когда ей не было ещё и 17 лет,- как тогда говорили, «выскочила по горячке». Но для Юрия Петровича это была блестящая партия. После свадьбы Лермонтовы поселились в Тарханах. Однако рожать свою, не отличавшуюся крепким здоровьем, молодую жену Юрий Петрович повёз в Москву, где можно было рассчитывать на помощь опытных врачей. Там в ночь со 2 октября на 3 октября 1814 года (9), в доме напротив Красных Ворот (сейчас на этом месте находится высотное здание с памятной доской М. Ю. Лермонтову), на свет появился будущий великий русский поэт. 11 (23) октября в церкви Трёх святителей у Красных ворот крестили новорождённого Михаила Лермонтова. Крёстной матерью стала бабушка — Елизавета Алексеевна Арсеньева. Она, недолюбливавшая зятя, настояла на том, чтобы мальчика назвали не Петром (как хотел отец), а Михаилом — в честь деда, Михаила Васильевича Арсеньева. По преданию, после рождения внука бабушка Арсеньева в семи верстах от Тархан основала новое село, которое назвала в его честь — Михайловским (на самом деле хутор Михайловский был основан ещё до рождения внука Арсеньевой). Там находится часовня со склепом, где захоронен поэт. Со временем Михайловское слилось с Тарханами. Первый биограф Михаила Лермонтова, Павел Александрович Висковатый, отмечал, что его мать, Марья Михайловна, была «одарена душою музыкальной». Она часто музицировала на фортепиано, держа маленького сына на коленях, и якобы от неё Михаил Юрьевич унаследовал «необычайную нервность свою». Семейное счастье Лермонтовых было недолгим. «Юрий Петрович охладел к жене по той же причине, как и его тесть к тёще; вследствие этого Юрий Петрович завёл интимные отношения с бонной своего сына, молоденькой немкой, Сесильей Фёдоровной, и, кроме того, с дворовыми… Буря разразилась после поездки Юрия Петровича с Марьей Михайловной в гости, к соседям Головниным… едучи обратно в Тарханы, Марья Михайловна стала упрекать своего мужа в измене; тогда пылкий и раздражительный Юрий Петрович был выведен из себя этими упрёками и ударил Марью Михайловну весьма сильно кулаком по лицу, что и послужило впоследствии поводом к тому невыносимому положению, какое установилось в семье Лермонтовых. С этого времени с невероятной быстротой развилась болезнь Марьи Михайловны, впоследствии перешедшая в чахотку, которая и свела её преждевременно в могилу. После смерти и похорон Марьи Михайловны… Юрию Петровичу ничего более не оставалось, как уехать в своё собственное небольшое родовое тульское имение Кропотовку, что он и сделал в скором времени, оставив своего сына, ещё ребёнком, на попечение его бабушке Елизавете Алексеевне…». Марья Михайловна была похоронена в том же склепе, что и её отец. Её памятник, установленный в часовне, построенной над склепом, венчает сломанный якорь — символ несчастной семейной жизни. На памятнике надпись: «Под камнем сим лежит тело Марьи Михайловны Лермонтовой, урождённой Арсеньевой, скончавшейся 1817 года февраля 24 дня, в субботу; житие её было 21 год и 11 месяцев и 7 дней». Елизавета Алексеевна Арсеньева, пережившая своего мужа, дочь, зятя и внука, также похоронена в этом склепе. Памятника у неё нет. Село Тарханы с деревней Михайловской после смерти Елизаветы Алексеевны Арсеньевой перешло, по духовному завещанию, к её брату Афанасию Алексеевичу Столыпину, а затем к сыну последнего — Алексею Афанасьевичу.

Воспитание

Бабушка поэта, Елизавета Алексеевна Арсеньева, страстно любила внука, который в детстве не отличался крепким здоровьем. Энергичная и настойчивая, она прилагала все усилия, чтобы дать ему всё, на что только может претендовать продолжатель рода Лермонтовых. О чувствах и интересах отца она не заботилась. Лермонтов в юношеских произведениях весьма полно и точно воспроизводит события и действующих лиц своей личной жизни. В драме с немецким заглавием — «Menschen und Leidenschaften» — рассказан раздор между его отцом и бабушкой. Лермонтов-отец не имел средств воспитывать сына так, как того хотелось аристократической родне, — и Арсеньева, имея возможность тратить на внука «по четыре тысячи в год на обучение разным языкам», взяла его к себе с уговором воспитывать до 16 лет, сделать своим единственным наследником и во всём советоваться с отцом. Но последнее условие не выполнялось; даже свидания отца с сыном встречали непреодолимые препятствия со стороны Арсеньевой. Ребёнок с самого начала должен был осознавать противоестественность этого положения. Его детство протекало в поместье бабушки — в селе Тарханы Пензенской губернии. Мальчика окружали любовью и заботами — но светлых впечатлений детства, свойственных возрасту, у него не было. В неоконченной юношеской «Повести» Лермонтов описывает детство Саши Арбенина, двойника самого автора. Саша с шестилетнего возраста обнаруживает склонность к мечтательности, страстное влечение ко всему героическому, величавому и бурному. Лермонтов родился болезненным и все детские годы страдал золотухой; но болезнь эта развила в ребёнке и необычайную нравственную энергию. Болезненное состояние ребёнка требовало так много внимания, что бабушка, ничего не жалевшая для внука, наняла для него доктора Ансельма Левиса (Леви) — еврея из Франции, главной обязанностью которого было лечение и врачебный надзор за Михаилом. В «Повести» признаётся влияние болезни на ум и характер героя: «он выучился думать… Лишённый возможности развлекаться обыкновенными забавами детей, Саша начал искать их в самом себе. Воображение стало для него новой игрушкой… В продолжение мучительных бессонниц, задыхаясь между горячих подушек, он уже привыкал побеждать страданья тела, увлекаясь грёзами Души… Вероятно, что раннее умственное развитие немало помешало его выздоровлению…». Это раннее развитие стало для Лермонтова источником огорчений: никто из окружающих не только не был в состоянии пойти навстречу «грёзам его души», но даже и не замечал их. Здесь коренятся основные мотивы его будущей поэзии «разочарования». В угрюмом ребёнке растёт презрение к повседневной окружающей жизни. Всё чуждое, враждебное ей возбуждало в нём горячее сочувствие: он сам одинок и несчастлив, — всякое одиночество и чужое несчастье, происходящее от людского непонимания, равнодушия или мелкого эгоизма, кажется ему своим. В его сердце живут рядом чувство отчуждённости среди людей и непреодолимая жажда родной Души, — такой же одинокой, близкой поэту своими грёзами и, может быть, страданиями. И в результате «В ребячестве моём тоску любови знойной. Уж стал я понимать Душою беспокойной». 10-летнего Михаила бабушка повезла на Кавказ, на воды. Здесь он встретил девочку лет девяти — и в первый раз у него проснулось необыкновенно глубокое чувство, оставившее память на всю жизнь; но сначала для него неясное и неразгаданное. Два года спустя поэт рассказывает о новом увлечении, посвящая ему стихотворение «К Гению». Первая любовь неразрывно слилась с подавляющими впечатлениями от Кавказа. «Горы кавказские для меня священны»,— писал Лермонтов. Они объединили всё дорогое, что жило в душе поэта-ребёнка. С осени 1825 года начинаются более или менее постоянные учебные занятия Лермонтова, но выбор учителей — француз Capet и бежавший из Турции грек — был неудачен. Грек вскоре совсем бросил педагогические занятия и занялся скорняжным промыслом. Француз, очевидно, не внушил Лермонтову особенного интереса к французскому языку и литературе: в ученических тетрадях поэта французские стихотворения очень рано уступают место русским. Тем не менее, имея в Тарханах прекрасную библиотеку, Лермонтов, пристрастившийся к чтению, занимался под руководством учителей самообразованием и овладел не только европейскими языками (английских, немецких и французских писателей он читал в оригиналах), но и прекрасно изучил европейскую культуру в целом и литературу в частности. Пятнадцатилетним мальчиком он сожалеет, что не слыхал в детстве русских народных сказок: «в них, верно, больше поэзии, чем во всей французской словесности». Его пленяют загадочные, но мужественные образы отверженных человеческим обществом — корсаров, преступников, пленников, узников.

Спустя два года после возвращения с Кавказа, бабушка повезла Лермонтова в Москву, где в 1829—1832 гг. сняла для проживания небольшой деревянный одноэтажный (с мезонином) особняк на Малой Молчановке. Она стала готовить внука к поступлению в университетский благородный пансион — сразу в 4-й класс. Учителями его были Зиновьев (преподаватель латинского и русского языка в пансионе) и француз Gondrot, бывший полковник наполеоновской гвардии. Последнего сменил в 1829 году англичанин Виндсон, познакомивший Лермонтова с английской литературой. В пансионе будущий поэт обучился грамотности и математике. После обучения М. Ю. Лермонтов овладел четырьмя языками, играл на четырёх музыкальных инструментах (семиструнной гитаре, скрипке, виолончели и фортепиано), увлекался живописью и даже владел техникой рукоделия. В пансионе Лермонтов оставался около двух лет. Здесь, под руководством Мерзлякова и Зиновьева, прививался вкус к литературе: происходили «заседания по словесности», молодые люди пробовали свои силы в самостоятельном творчестве, существовал даже какой-то журнал при главном участии Лермонтова. Поэт горячо принялся за чтение; сначала он поглощён Шиллером, особенно его юношескими трагедиями; затем он принимается за Шекспира. В письме к родственнице «вступается за честь его», цитирует сцены из «Гамлета». По-прежнему Лермонтов ищет родную Душу, увлекается дружбой то с одним, то с другим товарищем, испытывает разочарования, негодует на легкомыслие и измену друзей. Последнее время его пребывания в пансионе (1829 год) отмечено в произведениях поэта необыкновенно мрачным разочарованием, источником которого была совершенно реальная драма в его личной жизни. Срок воспитания его под руководством бабушки приходил к концу. Отец часто навещал сына в пансионе, и отношения его с тёщей обострились до крайней степени. Борьба развивалась на глазах Михаила Юрьевича; она подробно изображена в его юношеской драме[какой?]. Бабушка, ссылаясь на свою одинокую старость и взывая к чувству благодарности внука, отвоевала его у зятя, пригрозив, как и раньше, отписать всё своё движимое и недвижимое имущество в род Столыпиных, если внук по настоянию отца уедет от неё. Юрию Петровичу пришлось отступить, хотя отец и сын были привязаны друг к другу. Отец, по-видимому, как никто другой понимал, насколько одарён его сын: именно об этом свидетельствует его предсмертное письмо сыну. Стихотворения этого времени — яркое отражение пережитого поэтом. У него появляется склонность к воспоминаниям: в настоящем, очевидно, немного отрады. «Мой дух погас и состарился», — говорит он, и только «смутный памятник прошедших милых лет» ему «любезен». Чувство одиночества переходит в беспомощную жалобу — депрессию; юноша готов окончательно порвать с внешним миром, создаёт «в уме своём» «мир иной и образов иных существованье», считает себя «отмеченным судьбой», «жертвой посреди степей», «сыном природы». Ему «мир земной тесен», порывы его «удручены ношей обманов», перед ним призрак преждевременной старости… В этих излияниях, конечно, много юношеской игры в страшные чувства и героические настроения, но в их основе лежат безусловно искренние огорчения юноши, несомненный духовный разлад его с окружающей действительностью. К 1829 году относятся первый очерк «Демона» и стихотворение «Монолог», предвещающее «Думу». Поэт отказывается от своих вдохновений, сравнивая свою жизнь с осенним днём, и рисует «измученную душу» Демона, живущего без веры, с презрением и равнодушием ко «всему на свете». Немного спустя, оплакивая отца, он себя и его называет «жертвами жребия земного»: «ты дал мне жизнь, но счастья не дано!..»

Первые юношеские увлечения

Весной 1830 года благородный пансион был преобразован в гимназию, и Лермонтов оставил его. Лето он провёл в Середникове, подмосковном поместье брата бабушки, Столыпина. В настоящее время там воздвигнут монумент с надписью на фасадной стороне: «М. Ю. Лермонтовъ.
1914 год. Сей обелискъ поставленъ въ память его пребыванiя въ 1830—31 г.г. въ Средникове». Тыльная сторона содержит слова: «Певцу печали и любви….». Недалеко от Середникова жили другие родственники Лермонтова — Верещагины; Александра Верещагина познакомила его со своей подругой, Екатериной Сушковой, также соседкой по имению. Сушкова, впоследствии Хвостова, оставила записки об этом знакомстве. Содержание их — настоящий «роман», распадающийся на две части: в первой — торжествующая и насмешливая героиня, Сушкова, во второй — холодный и даже жестоко мстительный герой, Лермонтов. Шестнадцатилетний «отрок», склонный к «сентиментальным суждениям», невзрачный, косолапый, с красными глазами, с вздёрнутым носом и язвительной улыбкой, менее всего мог казаться интересным кавалером для юных барышень. В ответ на его чувства ему предлагали «волчок или верёвочку», угощали булочками с начинкой из опилок. Сушкова, много лет спустя после события, изобразила поэта в недуге безнадёжной страсти и приписала себе даже стихотворение, посвящённое Лермонтовым другой девице — Вареньке Лопухиной, его соседке по московской квартире на Малой Молчановке: к ней он питал до конца жизни самое глубокое чувство, когда-либо вызванное в нём женщиной. В то же лето 1830 года внимание Лермонтова сосредоточилось на личности и поэзии Байрона; он впервые сравнивает себя с английским поэтом, сознаёт сходство своего нравственного мира с байроновским, посвящает несколько стихотворений польской революции. Вряд ли, ввиду всего этого, увлечение поэта «черноокой» красавицей, то есть Сушковой, можно признавать таким всепоглощающим и трагическим, как его рисует сама героиня. Но это не мешало «роману» внести новую горечь в душу поэта; это докажет впоследствии его действительно жестокая месть — один из его ответов на людское бессердечие, легкомысленно отравлявшее его «ребяческие дни», гасившее в его душе «огонь божественный». В 1830 году Лермонтов написал стихотворение «Предсказание» («Настанет год, России чёрный год, Когда царей корона упадёт…»). В этом же году происходит знакомство поэта с Натальей Фёдоровной Ива́новой, — таинственной незнакомкой Н. Ф. И., чьи инициалы удалось раскрыть Ираклию Андроникову. Ей посвящён так называемый «ивановский цикл» из приблизительно тридцати стихов. Отношения с Ивановой первоначально развивались иначе, чем с Сушковой, — Лермонтов впервые почувствовал взаимное чувство. Однако вскоре в их отношениях наступает непонятная перемена, пылкому, молодому поэту предпочитают более опытного и состоятельного соперника. К лету 1831 года в творчестве Лермонтова становится ключевой тема измены, неверности. Из «ивановского» цикла стихов явствует, насколько мучительно переживал поэт это чувство. В стихах, обращённых к Н. Ф. Ивановой, не содержится никаких прямых указаний на причины сердечной драмы двух людей, на первом месте лишь само чувство неразделённой любви, перемежающееся раздумьями о горькой судьбе поэта. Это чувство усложняется по сравнению с чувством, описанным в цикле к Сушковой: поэта угнетает не столько отсутствие взаимности, сколько нежелание оценить насыщенный духовный мир поэта. Вместе с тем, отверженный герой благодарен своей возлюбленной за ту возвышающую любовь, которая помогла ему полнее осознать своё призвание поэта. Сердечные муки сопровождаются упрёками к своей неверной избраннице за то, что она крадёт его у Поэзии. В то же время именно поэтическое творчество способно обессмертить чувство любви. Любовь поэта становится помехой поэтическому вдохновению и творческой свободе. Лирического героя переполняет противоречивая гамма чувств: нежность и страстность борются в нём с врождённой гордостью и вольнолюбием.

Учёба в Московском университете


С сентября 1830 года Лермонтов числится студентом Московского университета сначала на «нравственно-политическом отделении», потом на «словесном». Серьёзная умственная жизнь развивалась за стенами университета, в студенческих кружках, но Лермонтов не сходится ни с одним из них. У него, несомненно, больше наклонности к светскому обществу, чем к отвлечённым товарищеским беседам: он по природе наблюдатель действительной жизни. Исчезло чувство юной, ничем не омрачённой доверчивости, охладела способность отзываться на чувство дружбы, на малейшие проблески симпатии. Его нравственный мир был другого склада, чем у его товарищей, восторженных гегельянцев и эстетиков. Он не менее их уважал университет: «светлый храм науки» он называет «святым местом», описывая отчаянное пренебрежение студентов к жрецам этого храма. Он знает и о философских заносчивых «спорах» молодёжи, но сам не принимает в них участия. Он, вероятно, даже не был знаком с самым горячим спорщиком — знаменитым впоследствии критиком, хотя один из героев его студенческой драмы «Странный человек» носит фамилию Белинский, что косвенно свидетельствует о непростом отношении Лермонтова к идеалам, проповедуемым восторженной молодёжью, среди которой ему пришлось учиться. Главный герой — Владимир — воплощает самого автора; его устами поэт откровенно сознаётся в мучительном противоречии своей натуры. Владимир знает эгоизм и ничтожество людей — и всё-таки не может покинуть их общество: «когда я один, то мне кажется, что никто меня не любит, никто не заботится обо мне, — и это так тяжело!». Ещё важнее драма как выражение общественных идей поэта. Мужик рассказывает Владимиру и его другу, Белинскому — противникам крепостного права, — о жестокостях помещицы и о других крестьянских невзгодах. Рассказ приводит Владимира в гнев, вырывает у него крик: «О, моё отечество! Моё отечество!», — а Белинского заставляет оказать мужикам помощь. Для поэтической деятельности Лермонтова университетские годы оказались в высшей степени плодотворны. Талант его зрел быстро, духовный мир определялся резко. Лермонтов усердно посещает московские салоны, балы, маскарады. Он знает действительную цену этих развлечений, но умеет быть весёлым, разделять удовольствия других. Поверхностным наблюдателям казалась совершенно неестественной бурная и гордая поэзия Лермонтова при его светских талантах. Они готовы были демонизм и разочарование его — счесть «драпировкой», «весёлый, непринуждённый вид» — признать истинно лермонтовским свойством, а жгучую «тоску» и «злость» его стихов — притворством и условным поэтическим маскарадом. Но именно поэзия и была искренним отголоском лермонтовских настроений. «Меня спасало вдохновенье от мелочных сует», — писал он и отдавался творчеству, как единственному чистому и высокому наслаждению. «Свет», по его мнению, всё нивелирует и опошливает, сглаживает личные оттенки в характерах людей, вытравливает всякую оригинальность, приводит всех к одному уровню одушевлённого манекена.

Принизив человека, «свет» приучает его быть счастливым именно в состоянии безличия и приниженности, наполняет его чувством самодовольства, убивает всякую возможность нравственного развития.

Лермонтов боится сам подвергнуться такой участи; более чем когда-либо он прячет свои задушевные думы от людей, вооружается насмешкой и презрением, подчас разыгрывает роль доброго малого или отчаянного искателя светских приключений. В уединении ему припоминаются кавказские впечатления — могучие и благородные, ни единой чертой не похожие на мелочи и немощи утончённого общества. Он повторяет мечты поэтов прошлого века об естественном состоянии, свободном от «приличья цепей», от золота и почестей, от взаимной вражды людей. Он не может допустить, чтобы в нашу Душу были вложены «неисполнимые желанья», чтобы мы тщетно искали «в себе и в мире совершенство». Его настроение — разочарование деятельных нравственных сил, разочарование в отрицательных явлениях общества, во имя очарования положительными задачами человеческого духа. Эти мотивы вполне определились во время пребывания Лермонтова в московском университете, о котором он именно потому и сохранил память, как о «святом месте». Лермонтов не пробыл в университете и двух лет. С 18 июня 1832 года Лермонтов более не числился студентом. Он уехал в Санкт-Петербург с намерением снова поступить в университет, но ему отказались засчитать два года, проведённых в Московском университете, предложив поступить снова на 1 курс. Лермонтова такое долгое студенчество не устраивало.

В Школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров

Под влиянием петербургских родственников, прежде всего Монго-Столыпина, наперекор собственным планам, Лермонтов поступает в Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров. Эта перемена карьеры отвечала и желаниям бабушки. Лермонтов оставался в школе два «злополучных года», как он сам выражается. Об умственном развитии учеников никто не думал; им «не позволялось читать книг чисто-литературного содержания». В школе издавался журнал, но характер его вполне очевиден из поэм Лермонтова, вошедших в этот орган: «Уланша», «Петергофский праздник»…Накануне вступления в школу Лермонтов написал стихотворение «Парус»; «мятежный» парус, «просящий бури» в минуты невозмутимого покоя — это всё та же с детства неугомонная душа поэта. «Искал он в людях совершенства, а сам — сам не был лучше их», — говорит он устами героя поэмы «Ангел смерти», написанной ещё в Москве. Лермонтов так мало внимания уделяет поэзии не потому, что полностью погрузился в юнкерский разгул, а потому, что он работает в другом жанре: Лермонтов пишет исторический роман на тему пугачёвщины, который останется незаконченным и войдёт в историю литературы как роман «Вадим». Кроме этого, он пишет несколько поэм и всё больше интересуется драмой. Жизнь, которую он ведёт, и которая вызывает искреннее опасение у его московских друзей, даёт ему возможность изучить жизнь в её полноте. И это знание жизни, блестящее знание психологии людей, которым он овладевает в пору своего юнкерства, отразится в его лучших произведениях. Юнкерский разгул и забиячество доставили ему теперь самую удобную среду для развития каких угодно «несовершенств». Лермонтов ни в чём не отставал от товарищей, являлся первым участником во всех похождениях — но и здесь избранная натура сказывалась немедленно после самого, по-видимому, безотчётного веселья. Как в московском обществе, так и в юнкерских пирушках Лермонтов умел сберечь свою «лучшую часть», свои творческие силы; в его письмах слышится иногда горькое сожаление о былых мечтаниях, жестокое самобичевание за потребность «чувственного наслаждения». Всем, кто верил в дарование поэта, становилось страшно за его будущее. Верещагина, неизменный друг Лермонтова, во имя его таланта заклинала его «твёрдо держаться своей дороги». Лермонтов описывал забавы юнкеров, в том числе эротические, в своих стихах. Эти юношеские стихи, содержавшие и нецензурные слова, снискали Лермонтову первую поэтическую славу. В 1832 году в манеже Школы гвардейских подпрапорщиков лошадь ударила Лермонтова в правую ногу, расшибив её до кости. Лермонтов лежал в лазарете, его лечил известный врач Н. Ф. Арендт. Позже поэт был выписан из лазарета, но врач навещал его в петербургском доме бабушки поэта Е. А. Арсеньевой.

В гвардии

Выйдя из школы (22 ноября 1834 г.) корнетом в Лейб-гвардии Гусарский полк, Лермонтов по-прежнему живёт среди увлечений и упрёков своей совести; среди страстных порывов и сомнений, граничащих с отчаянием. О них он пишет своему другу Марии Лопухиной; но напрягает все силы, чтобы его товарищи и «свет» не заподозрили его «гамлетовских» настроений. Люди, близко знающие его, вроде Верещагиной, были уверены в его «добром характере» и «любящем сердце»; но Лермонтов считал для себя унизительным явиться добрым и любящим перед «надменным шутом» — «светом». Напротив, он хочет показаться беспощадным на словах, жестоким в поступках, во что бы то ни стало прослыть неумолимым тираном женских сердец. Тогда-то пришло время расплаты для Сушковой. Лермонтову-гусару, наследнику крупного состояния, ничего не стоило заполонить сердце когда-то насмешливой красавицы, расстроить её брак с Лопухиным. Потом началось отступление: Лермонтов принял такую форму обращения к Сушковой, что она немедленно была скомпрометирована в глазах «света», попав в положение смешной героини неудавшегося романа. Лермонтову оставалось окончательно порвать с Сушковой — и он написал на её имя анонимное письмо с предупреждением против себя самого, направил письмо в руки родственников несчастной девицы и, по его словам, произвёл «гром и молнию». Потом, при встрече с жертвой, он разыграл роль изумлённого, огорчённого рыцаря, а в последнем объяснении прямо заявил, что он её не любит и, кажется, никогда не любил. Всё это, кроме сцены разлуки, рассказано самим Лермонтовым в письме к Верещагиной, причём он видит лишь «весёлую сторону истории». Единственный раз Лермонтов позволит себе не сочинить роман, а «прожить его» в реальной жизни, разыграв историю по нотам, как это будет в недалёком будущем делать его Печорин. Совершенно равнодушный к службе, неистощимый в проказах, Лермонтов пишет застольные песни самого непринуждённого жанра — и в то же время такие произведения, как «Я, Матерь Божия, ныне с молитвою…». До сих пор поэтический талант Лермонтова был известен лишь в офицерских и светских кружках. Первое его произведение, появившееся в печати, — «Хаджи Абрек», попало в «Библиотеку для чтения» без его ведома, и после этого невольного, но удачного дебюта, Лермонтов долго не хотел печатать своих стихов. Смерть Пушкина явила Лермонтова русской публике во всей силе поэтического таланта. Лермонтов был болен, когда совершилось страшное событие. До него доходили разноречивые толки; «многие», рассказывает он, «особенно дамы, оправдывали противника Пушкина», потому что Пушкин был дурён собой и ревнив и не имел права требовать любви от своей жены. В конце января тот же врач Н. Ф. Арендт, побывав у заболевшего Лермонтова, рассказал ему подробности дуэли и смерти Пушкина. Об особенном отношении врача к происходившим событиям рассказывал другой литератор — П. А. Вяземский. Невольное негодование охватило Лермонтова, и он «излил горечь сердечную на бумагу». Стихотворение «Смерть Поэта» (1837 г.) оканчивалось сначала словами «И на устах его печать». Оно быстро распространилось «в списках», вызвало бурю в высшем обществе и новые похвалы Дантесу. Наконец, один из родственников Лермонтова, Н. Столыпин, стал в глаза порицать его горячность по отношению к такому «джентльмену», как Дантес. Лермонтов вышел из себя, приказал гостю выйти вон и в порыве страстного гнева набросал заключительные 16 строк — «А вы, надменные потомки…». Последовал арест и судебное разбирательство, за которым наблюдал сам Император; за Лермонтова вступились пушкинские друзья, прежде всего Жуковский, близкий Императорской семье, кроме этого бабушка, имевшая светские связи, сделала всё, чтобы смягчить участь единственного внука. Некоторое время спустя корнет Лермонтов был переведён «тем же чином», то есть прапорщиком, в Нижегородский драгунский полк, действовавший на Кавказе. Поэт отправлялся в изгнание, сопровождаемый общим вниманием: здесь были и страстное сочувствие, и затаённая вражда.

Первое пребывание на Кавказе и его влияние на творчество

Первое пребывание Лермонтова на Кавказе длилось всего несколько месяцев. Благодаря хлопотам бабушки он был сначала переведён с возвращённым чином корнета в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк, расположенный в Новгородской губернии, а потом — в апреле 1838 года — переведён в Лейб-гвардии Гусарский Его Величества полк. С полком Лермонтов проехал также по территории Азербайджана. Несмотря
на кратковременность службы на Кавказе, Лермонтов успел сильно измениться в нравственном отношении. Впечатления от природы Кавказа, жизни горцев, кавказский фольклор легли в основу многих произведений Лермонтова. Природа приковала всё его внимание; он готов «целую жизнь» сидеть и любоваться её красотой; общество будто утратило для него привлекательность, юношеская весёлость исчезла и даже светские дамы замечали «чёрную меланхолию» на его лице. Инстинкт поэта-психолога влёк его, однако, в среду людей. Его здесь мало ценили, ещё меньше понимали, но горечь и злость закипали в нём, и на бумагу ложились новые пламенные речи, в воображении складывались бессмертные образы. Лермонтов возвращается в петербургский «свет» (на самом деле - тьма. ЛМ), снова играет роль льва, тем более, что за ним теперь ухаживают все любительницы знаменитостей и героев; но одновременно он обдумывает могучий образ, ещё в юности волновавший его воображение. Кавказ обновил давнишние грёзы; создаются «Демон» и «Мцыри».  И та, и другая поэма задуманы были давно. О «Демоне» поэт думал ещё в Москве, до поступления в университет, позже несколько раз начинал и переделывал поэму; зарождение «Мцыри», несомненно, скрывается в юношеской заметке Лермонтова, тоже из московского периода: «написать записки молодого монаха: 17 лет. С детства он в монастыре, кроме священных книг не читал… Страстная душа томится. Идеалы». В основе «Демона» лежит сознание одиночества среди всего мироздания. Черты демонизма в творчестве Лермонтова: гордая душа, отчуждение от мира и презрение к мелким страстям и малодушию. Демону мир тесен и жалок; для Мцыри — мир ненавистен, потому что в нём нет воли, нет воплощения идеалов, воспитанных страстным воображением сына природы, нет исхода могучему пламени, с юных лет живущему в груди. «Мцыри» и «Демон» дополняют друг друга. Разница между ними — не психологическая, а внешняя, историческая. Демон богат опытом, он целые века наблюдал человечество — и научился презирать людей сознательно и равнодушно. Мцыри гибнет в цветущей молодости, в первом порыве к воле и счастью; но этот порыв до такой степени решителен и могуч, что юный узник успевает подняться до идеальной высоты демонизма. Несколько лет томительного рабства и одиночества, потом несколько часов восхищения свободой и величием природы подавили в нём голос человеческой слабости. Демоническое миросозерцание, стройное и логическое в речах Демона, у Мцыри — крик преждевременной агонии. Демонизм — общее поэтическое настроение, слагающееся из гнева и презрения; чем более зрелым становится талант поэта, тем реальнее выражается это настроение и аккорд разлагается на более частные, но зато и более определённые мотивы. В основе «Думы» лежат те же лермонтовские чувства относительно «света» и «мира», но они направлены на осязательные, исторически точные общественные явления: «земля», столь надменно унижаемая Демоном, уступает место «нашему поколению», и мощные, но смутные картины и образы кавказской поэмы превращаются в жизненные типы и явления. Таков же смысл и Новогоднего приветствия на 1840 год. М. Ю. Лермонтов возвращается из первой ссылки. 1838 год
Очевидно, поэт быстро шё